Хрущев понимал, что нужно отвечать на предложение, уже понимал, что он ответит согласием, но как-то пытался оттянуть сам момент ответа.
— Люди вы, в первую очередь, молодые, и Мыколу Бухарина хорошо не знали, а уж он-то считал себя таким умным, таким умным, что просто гениальным… Значит, так, хлопчики. Я с вами рыбку ловил, и рыбку кушал. Никаких таких разговоров от вас не слышал. Получится у вас учредить компартию России — я с вами. Провалитесь — не обессудьте. Буду, конечно, помогать, но чем смогу. А сейчас пойду, дела есть.
— Ты, Никита Сергеевич, со своим другом Берией не сильно откровенничай, не ровен час… — предупредил Кузнецов.
На это предупреждение Хрущев отреагировал с откровенной злобой.
— Я, конечно, человек простой, но считать меня дураком вам не следует, не ровен час, ошибетесь. Кстати, об откровенности, — а со Ждановым откровенным можно быть? — и увидев, как Вознесенский с Кузнецовым явственно напряглись, усмехнулся. — Ага, значит, и со Ждановым не нужно откровенничать, значит, и Жданову, который перетянул вас в Москву, вы ничего не говорили… Ну, ладно, будем считать, что мы — вместе. Прощавайте!
Хрущев попрощался и медленно пошел к своей машине, выражение его лица стало злобным и решительным, а в голове билось: «Ах, падлюки, ну падлюки! Ну ладно, вы меня на Украину верните, а там видно будет». Никиту должен был бы остановить страх содеянного, но он уже давно научился свой страх подавлять даже в более опасных случаях.
Вознесенский же, вместе с Кузнецовым глядя вслед уходящему Хрущеву, встревожился:
— Черт! Он оказался умнее, чем можно было о нем подумать!
— Не умнее, а хитрее, — здраво поправил его Кузнецов, — но это у него природное, звериное. Не просто же так он стал членом Политбюро. Но нам главное, чтобы он нас поддержал, а потом разойдемся — мы в России, он на Украине, — и нам его хитрость помехой не будет…
22 августа 1948 года Кузнецов вдруг позвонил Хрущеву и голосом, в котором явственно чувствовалась тревога, попросил приехать в Москву. У Никиты накопилось для решения в Москве много дел, и он тут же выехал.
На следующий день Кузнецов и Вознесенский сидели за сервированным хрусталем и серебром столиком и с хмурым видом пили коньяк, ожидая приезда Хрущева.
— Возьми икорки, мне ее каждую неделю из Астрахани шлют, свеженькую, — угощал Кузнецов.
— Тошнит уже от нее… — поморщился в ответ Вознесенский.
— Нет, напрасно ты пригласил Хрущева, боюсь я этого лиса.
— А что делать? Мы в таком положении, что нас только иезуитская хитрость Хрущева и спасет. Если, конечно, он сумеет, что-то придумать. И не надо в доме об этом. Вроде Абакумов обещал, и Огольцов подтверждает, — Кузнецов обвел рукой вокруг, намекая, что в помещении может быть подслушивающая аппаратура, — но береженого бог бережет.
Приоткрылась дверь, и в нее заглянул офицер охраны:
— Подъехала машина товарища Хрущева.
Кроме боязни быть подслушанным, Кузнецову очень не хотелось показывать Хрущеву внутреннее убранство своей дачи, и он предложил Вознесенскому:
— Ты побудь здесь, а я с ним на улице переговорю.
Кузнецов сбежал по ступенькам и радушно поприветствовал уже вышедшего из машины Хрущева.
— По такой жаре в доме сидеть душно, давай-ка я тебе, Никита Сергеевич, свои розы покажу.
— Да и я на пять минут заехал, — согласился Никита, понимая, что разговор будет очень секретным.
— Видал, какая красота? — похвастался Кузнецов своим розарием.
— А по мне красиво то, что полезно, а какая с этих роз польза? — Никита скептически оглядел посадки на участке дачи. — Ты с этими розами Сталину хочешь понравиться, что ли? Ну, что там у вас стряслось? — И увидев, что Кузнецов мнется и не решается начать разговор, поторопил: — Да не тяни, у меня в самом деле нет времени.
— Жданов все знает…
— Да?! — Хрущев остановился, пораженный новостью. — Это на самом деле новость… Откуда он узнал?
— С мест донесли.
— Так ты же говорил… — со злобой начал Никита, но потом безнадежно махнул рукой и, глядя на Кузнецова, подумал: «Интеллигенты-конспираторы! С кем я связался?!!»
— Подожди, а как он узнал? — сказал Никита. — Ведь у него же сердечный приступ, он лечится на Валдае.
— После того, как узнал, вернее, после разговора с нами, у него этот приступ и случился, — упавшим голосом сообщил Кузнецов.
— Это понятно — он вас в Москву перетащил, в ЦК, а вы, бараны, такое задумали…
— Никита Сергеевич, подбирайте слова, не забывайте свою обязанность быть интеллигентным человеком!
Хрущев прищурился и зло парировал.
— А я не забываю слова товарища Ленина, что интеллигенция это не мозг нации, а ее говно. Я бы эти слова забыл, но дня не проходит, чтобы какой-нибудь интеллигент мне о них не напомнил, — после этого быстро взял себя в руки и продолжил совершенно спокойным голосом. — Ну и что Жданов?
— Требует, чтобы мы немедленно покаялись и свели дело к нашей… ну… к нашему непродуманному энтузиазму.
