Вечер субботы и большую часть воскресенья я провела именно так, как зареклась делать. Вздрагивая и прислушиваясь к звукам за пределами квартиры, бесцельно слоняясь от окна к окну и осторожно выглядывая наружу между занавесок. Пристально вглядываясь в каждого прохожего или машину на придомовой стоянке, я обзывала себя распоследними словами, приказывала прекратить это натуральное самоистязание. Но как ни старалась отвлечься: заняться какими-то делами, посмотреть телевизор, побродить в сети, все равно ловила себя на том, что через несколько минут теряю концентрацию и опять начинаю настороженно прислушиваться и подбираться к окнам, дабы убедиться, что не окружена врагами. Где-то в районе диафрагмы будто внедрили мешающий нормально дышать жесткий часовой механизм, и час за часом он разрастался, сдавливая мое нутро и повышая и так запредельный уровень напряжения, все громче и отчетливее отсчитывая время до того самого момента «Х», назначенного Григорием. Абсолютно честно я уже могла признать, что нахожусь на грани истерики. Поэтому в какой-то момент я плюнула на выматывающие попытки борьбы со страхом и, поддавшись ему, написала несколько электронных писем. В прокуратуру, поколебавшись — отцу, адвокату Радину. Прекрасно понимая, какой дурой я буду выглядеть, если в итоге ничего со мной не произойдет, тем более, что никаких конкретных сведений о личности Григория я описать не могу. Но, по большому счету, для меня не имеет особого значения мнение и отца, с которым мы обменивались стандартными поздравления на праздники и не виделись больше пяти лет, и Радина, если он вообще посчитает нужным вникнуть в суть моей проблемы, а уж тем более тех безвестных людей, что будут читать мое сумбурное письмо в прокуратуре. Будущее возможное унижение не такая большая цена за каплю успокоения от надежды, что, исчезни я в одночасье, хоть кто-то станет меня искать.
Закончив с письмами, я откинулась на стуле, глядя в потолок, и вдруг почувствовала совершенно непонятный, шокирующий в своей интенсивности прилив смелости и неконтролируемое желание сделать еще хоть что-то, что принесет освобождение от сворачивающего душу узлом напряжения. И несмотря на все завывания чувства самосохранения, справиться со жгучей потребностью поддаться ему не удалось. Я собралась и, прихватив подарок Григория, спустилась к машине.
— Я отказываюсь и дальше бояться! — сказала сама себе в зеркало заднего вида, стараясь не обращать внимания на собственные расширенные зрачки.
После стольких часов, проведенных под давлением страха, я ощущала нечто сродни какому-то запретному дурманящему азарту от потока отваги, неизвестно откуда с избытком вливавшегося в мою кровь. Из нашей поездки к Григорию я четко помнила только район и внешний вид его дома, и скорее всего мне предстоит блуждать в его поисках по улицам элитного поселка. Но разве это препятствие, когда в венах бурлит бесшабашная смелость и беспредельная решимость сделать что-то эдакое? Я не рассматривала водителей в соседних машинах. Плевать я хотела, едет ли за мной кто-то из этой шайки-лейки профессиональных обольстителей! Перед глухим каменным забором я оказалась так неожиданно, словно абсолютно точно знала кратчайшую к нему дорогу. Остановившись перед воротами, я испытывала извращенное удовольствие от раздражающе громкого сигнала, нажимая на клаксон до тех пор, пока тяжеленные ворота не открылись. Во дворе никого не было видно, и поэтому я, и не подумав тронуться, снова почти с остервенением нажала на сигнал. Из нескольких соседних домов стали выглядывать удивленные шумом в воскресный вечер респектабельные соседи. Прошу, конечно, прощения, но мне нет особого дела до ваших неудобств. Наконец со стороны дома появился Алево и неторопливо пошел ко мне. Я вышла из машины, вытащила из кармана ожерелье и, зажав его в ладони, наблюдала за его приближением под любопытными взглядами. Пусть только попробует сделать что-то при таком количестве свидетелей. Но чем ближе подходил ко мне здоровенный блондин, тем стремительнее меня покидало чувство уверенности. И в немалой степени это было из-за того, что на лице мужчины не было и тени раздражения от моего нахального поведения, а наоборот — широченная самодовольная ухмылка. Когда он уже был в двух шагах, я вообще спросила себя, какого черта тут делаю.
— Надеюсь, ты привезла с собой все необходимое на первое время? — даже не здороваясь, спросил Алево, становясь прямо передо мной и вынуждая запрокинуть голову.
— Я не собираюсь говорить с тобой или с кем-то еще из запугивающей меня вашей шайки! — надеюсь, голос мой не дрожал. — Позови Григория!
— Запугивающей? Женщина, если кто-то из нас захочет действительно напугать, ты будешь кричать от страха, пока голос и силы тебя не покинут. Мы лишь оберегаем принадлежащее архонту в его отсутствие.
