Близнецы-кочегары Волков и Баранов наперебой бесперебойно горланили казацкие песни под баян, нарочито пытаясь сожрать друг друга на месте. Олимпийский чемпион по плаванию Солонин наперсточничал с тремя рюмками чего-то бурого под носом у статского советника Гавриловой, которая начисто была лишена чувства юмора.
Торговец с рынка Измаил соблазнял под торшером очередную амазонку, а народный артист Карело-Финской ССР Петровский демонстрировал кворуму уникальное умение в одиночку исполнить изысканное па-де-де.
Мне, скромному студенту-архитектору, было явно нечем себя проявить, особенно после такой вопиющей неудачи на любовно-урбанистическом фронте. Так что я прошмыгнул к доставшемуся нам от пожарной части эвакуационному столбу и проворно взобрался на свою антресоль.
Сосед по комнате Димка принялся клянчить у меня пятихат до стипухи – и здесь покоя нет. Я развернул перед своим лицом какой-то чертеж, чтобы убедительнее сделать вид, что я его не слышу. Но и тут промах – в чертеже была выжжена здоровая дыра (видать, кальянным углём), так что я снова столкнулся с ним взглядом.
Пятихат пришлось отдать. Гол как сокол я вышел обратно на улицу и побрел в ближайший кинотеатр для детей-инвалидов. Дети-инвалиды проходили на сеансы за сущие копейки (а впрочем, ходить они в большинстве своём всё-таки не могли), а прочие сограждане вообще бесплатно, так как для них каких-либо цен в прейскуранте предусмотрено не было.
Показывали фильм такого года выпуска, что люди постарше называли его старым – они-то помнили, как это было давно, – а молодые киноманы сочли скорее чем-то недавним, так как они тогда еще не родились, а история уже успела закончиться.
Я привычно счел зрелище утомительным и заснул на стартовых титрах – редкая возможность нормально поспать в относительной тишине. Все полтора часа мне снилось, что я нахожусь в темнице и ворочаюсь на неуютных полатях.
Окончательно отошел от сна я лишь тогда, когда, снова карабкаясь по столбу на антресоль, я хлопнул себя по лбу: в кинотеатре я забыл тубус! Это ж надо всё время носить с собой чёртов тубус из опасений, что дома его стащат и разменяют на пузырь, чтобы вот так взять и забыть его на скучном киносеансе.
Ведь туда же упаковано моё всё и вся! Чертежи, рисунки, ценные фотографии и документы… Даже и из еды что-то завалялось на чёрный день.
Я побежал по дождливым, ночным уже спальным кврталам к социальному кинотеатру.
Вдруг оказалось, что здание оцеплено, а в сквере перед ним местный генералитет принимает небольшой военный парад. Причем всем солдатам на вид было не больше лет шестнадцати – видимо, алюмни какого-нибудь военного училища.
– А, вот и Егор Кузьмич! – окликнул меня один из бритоголовых отроков, попыхивающих цигарками на крыльце кинотеатра.
– Егор Кузьмич, вы куда запропастились? Уже обыскались, – посетовал другой. – Мы без ваших пельмешей ой как скучаем!
– Какой я вам Егор Кузьмич, стервецы! Мне до вашего Егора Кузьмича пилить и пилить!
Ребята все попадали от хохота. У меня в голове навязчиво зазвучала музыка из «Ералаша».
– Ну, Егор Кузьмич, уморили! Небось по бабам шастали, да?
– Да нет, ребята, вы что… – мои слова прозвучали явно неубедительно. – Хотя вообще-то есть там одна…
– Вооот, Егор Кузьмич, ну мы-то знаем, что вы – молоток. Слушайте, а давайте сфотографируемся!
Кадеты окружили меня и скорчили благодушные физиономии.
Мне, в общем-то, и не приходилось что-либо говорить, чтобы всё выяснить. Оказалось, что отроки приняли меня за своего любимого повара Е. К., добрые двадцать лет служившего в их корпусе и куда-то запропастившегося буквально на днях.
Их досадное заблуждение разделили и их учителя-офицеры. В ходи разгоравшегося шабаша они то и дело подходили ко мне, хлопали по плечу и пили за моё здоровье.
По мере роста торжества я всё искал момент отлучиться за тубусом, но всем так нравилась моя компания, что и отвернуться-то от них было неловко.
С их слов мне стало ясно, что я, Егор Кузьмич Налимов, готовить умею решительно лишь одно блюдо – пельмени.
Однако число вариаций этого моего мастерства не знает предела. Я научился делать пельмени из всех видов мяса, теста, овощей, фруктов и грибов. Я адаптировал пельмень под все кухни всех народов мира. Я творил фарш таких изысканных оттенков вкуса и аромата, что меня приняли бы на лучших кулинарных фестивалях планеты, но я остаюсь отшельником и уделом избранных – будущего русской военной славы.
Потом был какой-то автобус, тёмный двор, зассанный подъезд. С грязным вкусом коньяка во рту меня вели в мою комнату буквально под руки. Я не мог держаться на ногах – не помню, кто так решил, не то они, не то я сам.
Всё плыло перед глазами, и вместо лиц у людей были пельмени, а потом и вовсе ничего не осталось, кроме теста и фарша. Один нескончаемый пельмень лепился у меня перед носом, а потом снова разворачивался, превращаясь в горстку мяса и мучной диск.
Я проснулся в темнице и вспомнил, наконец, что со мной случилось – тишину нарушило традиционное досадное восклицание, производимое в такой ситуации.
