Подозрительные предметы полностью

Я был в камере не один – из утреннего полумрака выступал статный абрис лысеющего мужчины, который сидел на противоположной койке.

– А, проснулся! – воскликнул он, и поздоровался, назвав меня по имени. Голова трещала после плохого сна, и я никак не мог понять, кто из моих знакомых составил мне компанию в этом неприятном месте. Я присел, протер глаза и посмотрел на собеседника. Это был мой сокурсник Дима! Тот, с которым мы несли гроб достопочтенного Н. П… Или нет, Н. П. же не умирал.

– Ну, признавайся. По старой дружбе мы разберем твое дело гораздо быстрее.

– Ты теперь здесь работаешь? – спросил я как бы деловито, ничему не удивляясь.

– Зубы мне будешь заговаривать, да? На задушевную беседу меня разводишь, козлёныш?

Я обратил внимание, что глаза у него светятся неестественным синим цветом, оставляя за собой следы в воздухе. Я видел так, будто бы у него вместо глаз полицейские сирены, а у меня – телекамера из 80-х годов.

– Что произошло вчера вечером? – жадно спросил Дима.

– Я пнул бутылку, и она разбила окно, – я вроде бы восстановил последовательность событий.

– Вас понял. И дальше будем блефовать. А я хотел по-хорошему.

В руках у Димы появился утюг. Он небрежно помахал им у меня перед лицом, чтобы я почувствовал жар.

– Ну что ж, где будем прижигать?

– Мне не в чем признаваться!

– Не в чем?! Не в чем! – заорал Дима. – Хорошо, давай тогда посмотрим, может, мне есть в чём признаться?

Дима энергично расстегнул пуговицы рубашки и надавил утюгом себе на солнечное сплетение. Раздалось шипение вареной гречки, вываленной на раскаленную сковороду.

– Страшно? Страшно?

Дима задрал штанину и прижег себе ляжку!

– Сравним? – заревел он мне в лицо. – Это мне не в чем признаваться, это мне ни за что не стыдно. А ты уж не отмажешься, контора пишет!

Дима метнул утюг в стену, длинный провод взмыл в воздухе.

Он уставился мне прямо в глаза своим синим неподвижным взглядом. И, если не подводит память, более страшно мне не становилось с самого дествтва.

– Что, купился?

– В смысле? – неуверенно произнес я. – Ты имеешь в виду, «продался»?

Дима расхохотался и стал застёгивать пуговицы.

– Никто тебя ни в чём не обвиняет. А я просто решил устроить нашу традиционную встречу. Только без основной части, ограничился прелюдией.

Он привёл себя в порядок и, открывая дверь, кивнул: мол, пойдём. Ну, пойдём.

За дверью оказались не бетонные тюремные застенки, а вполне обычный казенный коридор. Где именно я нахожусь, я так и не понял – на это никак конкретно не указывало ничто в обстановке. Как я сюда попал, помнил смутно (трудный день – бутылка – задержание). Кем работал Дима, я тоже выяснить никак не мог. В архитектурном Дима учился как-то блёкло, всё время занимался какой-то сторонней активностью, которая и могла привести его в какую-то казённо-пыточную организацию. Но больше мне сказать трудно.

– Слушай, мне на самом деле очень стыдно, – начал Дима, усевшись за массивный стол. – Весь этот спектакль был совершенно ни к чему. Я к тебе отношусь спокойно, приветливо. Нет, даже больше: мы к вам относимся приветливее некуда, нам нужно сотрудничать, чтобы что-то с этим сделать. А вы от нас бегаете, и создаётся впечатление, что это мы бегаем за вами.

Его речь обретала конкретику очень медленно. Минут десятьцать он рассказывал мне, что государственная элита – рассортировавшиеся по разным полкам чекисты – вовсе не желает зла людям творческим. Более того, желает достичь с ними компромисса в вопросе обустройства родины.

– Вот ты, лично ты – что бы стал делать, если бы тебе дали в руки власть?

Я молчал – Дима говорил так долго, что вопрос казался риторическим, – он будто собирался продолжить, не дожидаясь ответа.

– Ты как архитектор, – добавил он, уточняя намерение всё-таки услышать мой ответ.

– Ну, я бы привел в порядок наш город.

– Как?

– Новый генплан. Концепция развития и её воплощение. Децентрализация. Строим деловые и чиновнические центры по окраинам и разгружаем сердцевину города. Там делаем упор на развлечения и культуру.

– Это же вроде уже делается?

– Не теми людьми и не так, как следует. Большим городом занимаются люди с провинциальными представлениями о большом городе. Побогаче и покрасивее.

– Вот тут твоя ошибка. Ты считаешь, что те, у кого в руках власть, здесь чужие. Это действительно так – но ты ещё более чужой. Ты хочешь заниматься азиатской страной с европейскими представлениями о том, что нужно делать. Здесь диссонанс ещё больше, чем между мегаполисом и провинцией.

– И кто здесь тогда свой? Урбанист из Шанхая? – усмехнулся я.

– В том-то и штука, что никто не свой. Здесь все чужие и бездомные, так что слушаться она никого не будет. Все генпланы к хуям послала, и дальше только жёстче будет. И не таких раскалывали.

– Я вообще не понимаю, о чём ты. Раскалывали… Отличная работа.