Ежегодно в казну персидских царей из рода Ахеменидов поступало 14560 талантов серебра (свыше четырехсот тонн). В казне накапливалось огромное количество драгоценного металла и хранилось в слитках, которые получались в результате наполнения глиняных сосудов расплавленным серебром. Затем глиняную оболочку разбивали, и горы слитков причудливой формы высились в сокровищнице персидских царей. Когда требовалось серебро для каких-нибудь расходов, от этих слитков отрубался нужный кусок драгоценного металла большего или меньшего размера.
Слиточек серебра данный постояльцем Доро, сразу же превращал бедного перса в человека с достатком. Отсюда и понятно почтение Доро к своему нежданному гостю. Но когда странный незнакомец, после долгого молчания, разверзнул уста; то почтение к нему стало возрастать.
Дело в том, что Вахъяздат вольно или невольно обнаруживал свое знание дворцовой жизни, называл людей, вызывающих трепет своим могуществом, с какой-то фамильярностью или просто по имени или даже по кличке, а о Бардии отзывался как о самом близком человеке. Участник событий, решавших судьбы тьмы людей, и даже творец этих событий, Вахъяздат пребывал в гнетущем состоянии, видя гибель своих деяний. Инстинктивно ища защиту и оправдание своим деяниям, он стал облегчать себя в словоизлияниях. Благородного слушателя он нашел в лице Доро, восторженно внимавшего ему.
Вахъяздат не знал, но подозревал, что Доро делится услышанным с кем-то, и от этого становился еще более убедительным. Доро действительно, переполненный избытком впечатлений, передавал в своем пересказе рассказы нового постояльца, и в них постоялец вырастал и вырастал в своем значении в глазах простых и доверчивых персов из племени германиев. Конечно, слушатели Доро рассказывали о необыкновенном человеке, поселившемся у простого перса Доро, другим людям, и слухи стали носиться, расти и будоражить германцев. Вскоре еще неясно, шепотом передавали друг другу, что среди германцев находится сам... Бардия!
Наконец произошел-таки разговор между Доро и Вахъяздатом, которого они оба так ждали и опасались. Доро сообщил, что германии решили восстать против выскочки Дария и окружающей его знати из рода пасаргадов и патейсхореев и водворить своими мечами на персидский престол... Бардию!
— Я не Бардия!
Доро спокойно ответил, что он это прекрасно знает, потому что служил под штандартами Таниоксарка и не раз видел знаменитого богатыря, сына благословенного Кира.
— Зачем же ты хочешь, сделать из меня Бардию и воскресить мертвеца?
— Германцев можно поднять только именем Бардии, не важно, что назвавший себя Исфандиором господин не похож на Бардию, но за самим Исфандиором, кем бы он ни был, германцы не пойдут.
— Значит, имя важнее человека и сто деяний? — с горечью спросил Вахъяздат.
— Деяний благородного господина Исфандиора не знают люди, а деяния Бардии у всех на устах и в сердце. И притом германцы знают, что и счастье и несчастье в руках царя и только царя. Злой царь — народ несчастен, добрый царь — народ счастлив.
— Я подумаю!
Вахъяздат согласился встретиться с выборными из племени германиев. Но перед встречей провел тревожную, бессонную ночь. Гнет тяжелых раздумий давил его. Старый и опытный сарбаз понимал безнадежность борьбы против мощной силы великой державы. Понимал умом, но в сердце жила надежда, а надежда всегда умирает последней. Особенно ему не хотелось воскрешать покойного Бардию и под его именем начинать такое святое дело — борьбу за свободу и лучшую долю персов, простых персов, его братьев, скотоводов и пахарей. Уж кто-кто, а он-то знал истинную цену позолоченному кумиру, восседающему на троне, который отличается от окружающей его спесивой знати, против которой он поднимает меч, разве что еще большими властью, богатством и спесью. Но разве поверят ему, Вахъяздату, простые персы, с благоговением взирающие на любое ничтожество, носящее царское звание? И вдруг ярость обуяла Вахъяздата. "Слепцы! Покорное стадо!!! Не Бардии, а мне вы обязаны! Не Бардию надо благословлять за благодеяния, а моего незабвенного брата! Это смерть Гауматы явилась той страшной платой, за которую это ничтожество Бардия должен был дать выкуп. О-о-о мой брат! О-о мой Гаумата! Я обрек тебя на заклание, но клянусь, что твоя жертва не будет напрасной. Я поднимаю меч, карающий меч, на эту позолоченную надменную мразь. Мщение!"
И такая клокочущая ненависть обуяла Вахъяздата ко всем этим господам, что он готов был отдать последнее, что у него осталось, свою жизнь, чтобы увидеть этих гордецов с кнутом пастуха или серпом землепашца, в поте лица добывающих себе пропитание. Это удовлетворило бы его.
Теперь Вахъяздат знал, о чем он будет говорить с германиями.
