И Сандра беспрепятственно проходит буквально сквозь людей и стену и оказывается внутри аудитории, где в самом центре стоит стул, к нему кто-то привязан, это женщина, кажется, я ее знаю, я догадываюсь, кто это. Скорее всего, ты та, которая и есть некая Праматерь, вечный образ, который водит нас по пустыням, который водит нас по площадям. Рядом с тобой сидит мужчина — нечто среднее между Ганнибалом Лектером и чеченским ваххабидом, поистине дьявольская смесь. Он далеко не тупой агрессор, он пришел сюда со своей идеей, которая каким-то образом затрагивает и меня. И Праматерь для него — магнит, приманка, на внутренний зов которой невозможно не прийти. Наконец-то все в сборе. А, ну как же: в аудитории за столами сидят те, кто не успел вовремя покинуть совещание факультета, в основном преподаватели, они сидят, перехватив дыхание, мертво, сидят и смотрят, смотрят, смотрят, это просто глаза, которые смотрят на жертву, на душегубца — он весь обвешан гранатами — на вошедшую самоубийцу, на двери аудитории, на свои руки, на свою прошедшую, как уже всерьез кажется, жизнь, и снова на жертву, на чеченца с глубоким, почти набожным взглядом, на меня.
… Я вхожу и тут же упираюсь взглядом в холодные, но не пустые глаза убийцы. Без сомнения, он ждал меня, именно меня, вот уже час, вот и сложилась мозаика, теперь все в сборе, Праматерь, она тоже уже отчаялась, здесь минута за две, наверное, он поднимается, как в замедленном фильме, самом заторможенном фильме в этом мире, берет стул и ставит его сбоку, возле окна, возле себя и предлагает мне присесть. Я сажусь, я достаю сигарету, закуриваю, мы молчим, и все молчат вместе с нами. Я курю очень долго, аудитория медленно заполняется дымом, я прекрасно понимаю, что и так всем несладко, еще этот разъедающий глаза дым, но я знаю, что именно это должно происходить сейчас по сценарию. Ты, моя извечная, единственный человек, на зов которой я могла прийти, услышав его, убийца, люди, на первый взгляд случайно оказавшиеся в этом месте в такое время, я, затягивающаяся бесчисленное количество раз на стуле возле окна.
Она — цена нашего противостояния. И я не позволю.
Мы смотрим друг другу в глаза и узнаем себя, встречаем друга и злейшего врага одновременно, судьбу, когда мы втроем писали это, наверное, от души смеялись, все взаправду в этом иллюзорном мире. Возраст наших жизней состоит из 23 и 40 лет, и это — настоящее событие для нас. Я не знаю, о чем в данный момент думает Праматерь, в состоянии ли она вообще думать в такой обстановке. Мы празднуем свершение своих судеб — единой судьбы, высшую реализацию, апогей воплощения, который только мог произойти, только когда самый дорогой человек из всех Богом сотворенных, находится в заложниках.
Я с трудом могу пошевелиться, впрочем, я сижу неподвижно. Он тоже сидит без движения, не меняя позы: туловище слегка наклонено вперед, руки сцеплены в замок. Внезапно я выхожу из состояния оцепенения.
Что-то резко меняется. Я перевожу взгляд на Праматерь и у меня снова перехватывает дыхание. Страха стало меньше. Страха больше нет вовсе, сидящие в аудитории зрители — не в счет. Зрители — всего лишь зрители, их страх — только показатель высокого кинокачества.
Праматерь.
Она привязана к стулу, но сидит так, словно только что наконец-то заняла трон, принадлежащий ей по праву. Невидимые нити достоинства исходят от нее и опутывают, нет, не так — мягко, но ощутимо обволакивают Сандру с головы до ног, с головы до ног, теперь она смотрит Сандре в глаза.
… И я забываю обо всем, я забываю о ваххабиде, похожем на Ганнибала, или наоборот. Я забываю о сидящих в зале, купивших билеты поближе, выстоявших для этого очередь длиной иногда в жизнь. Это совершенно не такая, не та жизнь, потому что большей красоты и добродетели, чем в тебе, привязанной к стулу толстой веревкой, я не видела. Ни на одной иконе, никогда.
Она знает, что сидит в центре аудитории, она заложница, и в этом крепко замешана я. Меня ждали. Прости меня. Я сейчас все исправлю.
Я достаю пистолет и направляю его прямо в застекляневшие глаза террориста, моего брата, с которым мы столько воевали вместе. Я нажимаю на курок, я смотрю не мигая. Он исчезает, как лопнувший мыльный пузырь.
Я развязываю тебя.
Приходи ко мне сегодня вечером.
— Що це, на вашу думку?
Порадник постукав ручкою об стіл.
— Нічого особливого. Таке завжди відбувається.
В моих руках шахматный журнал «64». На обложке — общая фотография крупнейших шахматистов сегодняшнего дня.
Среди них тонкое интеллектуальное лицо с подвижным взглядом отличника господина Р. L.
Наверное, всем нормальным людям он нравится.
— Красивый, — сказала моя подруга.
О'к. Конечно, самая тупая рожа расцветает на моих глазах. Гадкий утенок превращается в избранника.
— Слушай, да в нем нет ничего особенного.
— Нет, он красивый, — сказала она так, словно уверяла меня в том, что я выздоровею.
— Знаешь, что? — Ребята, предупреждаю, меня несет. — Знаешь, почему тебе кажется, что этот тупой урод красивый?
Она сидит, поджав губы. Она уже почти привыкла ко мне.
