Квартирмейстер подошёл к окну, глянул на полукруглое глиняное сооружение, что служило у местных баней и, постучав ногтями по подоконнику, решил:
— Ай-йа, я всё жду тебя, а ты, оказывается, здесь, Человеческий Господин! — всплеснул руками Аапо. — Неистовая жара Кулуакана сморила тебя, но пойдём со мной! Куда лучший отдых ты получишь, будучи в чистоте, да после славного ритуала парения.
Эстебан полулежал на топчане, подложив под голову стопку одеял. Руки он воинственно скрестил на груди и, прищурив глаз, слугу милостиво выслушал. Совет, однако, нахально проигнорировал. Лишь, поёрзав, примостился ещё удобнее, всем своим видом демонстрируя нежелание куда-либо идти.
Бедолага Аапо так и вертелся угрём вокруг заупрямившегося гостя. Обходительно деликатничал. Почтительно лебезил и угодничал. Уговаривал, как дитя малое — всё без толку.
Испанец был твёрд и непоколебим. Нахохлился, как воробей, и фыркал из-под окладистых усов.
— Смилуйся, гордый Человек, — заволновался юноша, — скоро хранитель писаний, достопочтенный господин Чак, закончит свои дела и велит мне привести тебя. Он накажет бедного Аапо. Да-да! — для пущего убеждения парень активно закивал. — Узнает, что твой покорный слуга не исполнил своих обязанностей и велит Аапо наказать!
— Скажу, что ты всё сделал превосходно и заслуживаешь высшей похвалы. — в нарочито флегматичной манере ответил Эстебан. — А зачем этот твой господин Чак вдруг пожелал видеть меня?
— Как зачем? — Аапо комично раскрыл рот. — Так разве не должен хозяин почтить своего гостя? Разве не положено знать, кто пригласил тебя в свой дом?
Квартирмейстер еле слышно усмехнулся.
— И почему же хозяин дома сразу не явился? — из уст испанца прозвучало так, будто бы он благородный дворянин и требует к себе особого отношения. — Не показал свою, так сказать, резиденцию?
— Наш тональпокуи — занятой тланчанин. — терпеливо объяснял Аапо, — каждый день он учит детей благородных господ истории нашего славного и очень древнего народа. Знал ли ты, Человеческий Господин, что Кулуакану уже больше тысячи лет?
— Занятия с детьми и отроками хранитель писаний не пропускает никогда, — продолжал слуга, — считает свою науку самой важной! Великий тональпокуи ни при каких обстоятельствах не прерывает своих лекций.
— Здесь, в своём доме господин Чак хранит рукописи великих тланчан: свитки, кодексы, слоистые фолианты. Некоторые писания так ветхи, что рассыпаются прямо в руках. А наш тональпокуи научился бережному обращению с этой древней реликвией и всю свою жизнь посвятил изучению старых архивов.
— А учит он только отпрысков благородных вельмож? — испанец приподнял одну бровь, не заметив, как резко сбросил маску безразличия, — Простой народ не знает своей истории? Сам то ты писать, читать умеешь?
Аапо помялся, кашлянул в кулак, глаза скосил и ответил сконфуженно:
— Нет, Господин, я — не умею. Мне не положено…
У квартирмейстера тут же взыграла совесть. Обидел мальчонку, а сам, можно подумать, высокоинтеллигентный столичный франт. Учился кое-чему, да лучше всех наук знал, как натягивать ванты. Такие умения не даст ни один гувернёр с жабо да бантами на туфлях. А слуга то по-испански балякает! Где ещё хвостатый пацан мог научиться, если не с наставником за партой?
— Ладно, полно тебе стыдиться, — привстав, Эстебан похлопал юношу по плечу, — подумаешь, не умеешь. Эка невидаль — закорючки рисовать! Ты, как я погляжу, неплохой управляющий. И по-нашему хорошо болтаешь. Вон как лихо распоряжения давал…