— Историк держит ключ в своих покоях, аккурат на сундуке у кровати, — Эстебан угостил питомца очередной порцией маисового пайка. — Дверь в спальню господина Чака заперта, а вот окно он всегда оставляет открытым. Ненавидит духоту.
— И попугай понял, что нужно делать? Сам? Невероятно! — восхитилась тланчана. — Ты умный мальчик, Амиго. И очень. Очень хороший.
На похвалу пернатый внимания не обратил. Уселся на пустой держатель для факела и, подобно молчаливому часовому, показал готовность стоять на своём попугаячьем посту.
Эстебан поднял фонарь к замку, приладил ключ к выемке лепесток к лепестку, а затем показал Иш-Чель.
— Нужно довернуть до этой риски. Я не знаю, что будет, если мы повернём неверно, но, думаю, попытка у нас всего одна. Прочти, что здесь написано?
Сверху над замком значился текст. Несколько коротких глифов.
— Последний император. — перевела русалочка на язык чужеземца. — Но это же легкотня! Нашему тлатоани больше двухсот лет. Ни один тланчанин не живёт так долго. Он наш единственный император. Первый и последний. Вот, смотри, — Иш-Чель указала на один из лепестков ключа, — Здесь есть его имя — Атоятль!
— Подожди, — испанец остановил её руку. — Какие ещё имена ты видишь? Давай не будем торопиться. Прочти всё.
— Сейчас, дай мне время, — сощурилась тланчана, — тут все имена на науатле, но мне не знакомо ни одно из них. Несауалькойотль… Ашаякатль… Чимальпопока… Монтесума…
— Монтесума?! — Эстебан вскинул брови.
— Да, так написано, — Иш-Чель ткнула пальцем в изображение. — Мотекусома Шокойоцин.
Русалочка готова была покляться — в это мгновение в глазах чужеземца загорелся огонёк азарта.
— Это человек. Правитель, — пояснил он. — Я бы сказал… великий в каком-то смысле. Но ты не знаешь, кто это такой, верно? Ваш историк никогда не говорил вам о нём? Не называл его имени?
— Нет. Никогда. Он всегда повторял, что у нас слишком мало сведений о людях, что жили когда-то там, на поверхности.
— Стало быть это и есть правильный ответ, любовь моя. Монтесума. Мы должны провернуть ключ аккурат до его имени.
— Но… — тланчана уставилась на испанца с недоумением. — Почему? Нет, правильный ответ Атоятль! Наш тлатоани! Я решительно отказываюсь так рисковать единственной попыткой.
Эстебан даже слушать не стал. Накрыл её ладонь своей и с силой провернул ключ. Глиф «Атояль» безжалостно скользнул мимо риски. Лепесток «Монтесума» остановился по центру.
— Ты… ты… — русалочка злилась, ненавидела испанца за то, что он вечно всё делал по-своему. — Ты… всё испортил!
Послышался щелчок замка. Тихий, как звук затвора оружия.
— Или нет…? — самодовольно усмехнулся чужеземец.
Дверь с лёгкостью подалась и через мгновение русалочка оказалась в помещении архива. Сухом и пыльном, пахнущем стариной.
— Монтесума — последний император ацтеков, — глухо проговорил Альтамирано. — Странно, что ваш историк ничего не говорил вам. Ещё более странно, что сам господин Чак об этом прекрасно осведомлён, но делает вид, будто ничего не знает. Ангел мой, я теперь не уйду отсюда, пока мы не перероем весь архив. Слишком сильно ты встревожила моё любопытство.
Ещё будучи студентом Мадридского университета Эстебан читал хроники двух разных авторов об одном и том же историческом событии. Обычно показания хронистов сходились, но встречались и абсолютно разные писания. Один говорил одно, другой — другое. Вплоть до разницы в численности и расстановке войск во время одной и той же военной кампании. Работа с историческим источником похожа на взгляд со стороны, подобно тому, как судья слушает показания дюжины свидетелей и лишь потом составляет собственное мнение.
— Раз уж мы нашли упоминание Монтесумы, — рассуждал Альтамирано, — нам нужны сведения о людях с поверхности. Здесь так много документов, — оглядел хмуро стеллажи, — понять бы порядок их расположения.
Всё это время он держал Иш-Чель за руку и вёл строго за собой. Гордо закрывал русалочку своей широкой грудью.
— На каждом из стеллажей есть надписи, — тланчана остановила его и велела посветить фонарём. — Здесь знак Тлалока, там — Кулуакан и окрестности. Есть ещё книги о столице.
— Всё не то, — моряк открыл первый попавшийся кодекс, пролистал и вложил обратно. — От писаний про вашего Тлалока меня уже тошнит, история Кулуакана, наверняка, занятная, но, пожалуй, не в этот раз…
Брать наугад было бессмысленно. Тланчанские письмена Альтамирано не понимал, картинки с носатыми мордами и языкастыми божествами толковать не умел.
Его скудные знания времён мадридского студенчества — молчали.
— Давай отыщем самый старый, самый потрёпанный кодекс? — предложила Иш-Чель. — Такой, за который нам господин Чак пожелал бы оторвать руки.