— Но, что мы имеем в конечном итоге? — спросил квартирмейстер самого себя. — Золото ацтеков спрятано здесь, в подводном царстве. Так страстно индейцы желали насолить Кортесу, что отдали морю целый народ. Русалки жили на своём острове. Учились, менялись, развивались. Претерпевал изменения их язык, перестраивалось письмо, изменилась религия. С ними происходило всё то, что происходит с любым народом за исключением одного — в их жизнь не вмешивались чужеземцы. Да, тланчане черпали знания от людей с поверхности, но это не то! Им ничего не навязывали силой.
Охваченный раздумьем, испанец поднялся и принялся расхаживать по комнате взад-вперёд. Так мысль бежала быстрее.
— Бессменному правителю русалок, тлатоани Атоятлю, по словам Иш-Чель уже двести лет. И помирать он, как я понял, не собирается, хотя простые тланчане живут не дольше обычных людей. Возможно, тлатоани — один из древних ацтекских генералов, что заключил союз с Тлалоком. Подумать только! Уже сменились поколения и не осталось никого, кто помнил остров до погружения под воду. Но постойте! — Эстебан остановился сам. — Кто такой этот историк? Что за сукин сын этот серый русалочий кардинал? Я столько времени живу в его доме, но так толком ни разу и не говорил с ним. Чего греха таить, я скорее поболтаю по душам с русалкиным папашей, чем заведу хоть сколько-нибудь внятный диалог с хранителем писаний.
Альтамирано выглянул в окно. Вдалеке поблескивала снежная вершина вулкана Шипелопанго. Сизое небо светлело и с каждой минутой всё чётче становилось очертания горизонта.
— Русалкин папаша… — потирая подбородок, произнёс квартирмейстер. — Касик Ицкоатль — или как там его? — Каан. Платит продовольственную дань, не терпит столичный язык, строит боевую флотилию у тлатоани прямо под носом. О, теперь я понимаю, сады Тлалока и строительство кораблей — это не простая прихоть богача. Это политика.
Следом пронеслась тревожная мысль.
Квартирмейстер наблюдал, как просыпалось поместье. Как сменялся караул, как слуги лениво возвращались к работе.
Солнце показало рыжую макушку. Эстебан услышал голос Аапо, который наверняка шёл во флигель, чтобы разбудить квартирмейстера, но случайно зацепился языком с другим слугой.
— Доброе утро, господин Этьен, — отворив полог, слуга бодро вошёл во флигель. — Ай йя, ты уже не спишь! Тогда скажи, где сегодня желаешь завтракать? Здесь или принести на веранду?
— Я тебе как сказал меня называть? — испанец подошёл к Аапо и прописал едва ощутимую оплеуху. — Ещё раз окрестишь господином и дам затрещину. Настоящую! Товарищеский подзатыльник для моего дорогого друга.
— Очень приятно называться твоим другом, гос… Этьен, — потирая ушибленное место, закряхтел слуга. — Обещаю, я не забуду. Очень уж мне не охота затрещину.
— То-то же, — полушутя пробасил Эстебан. — Со мной сегодня работать пойдёшь? К мастерам в сады Тлалока.
— Пойду. Отчего ж не пойти?
— Отлично. — похлопал испанец Аапо по плечу. — Вот там вместе и позавтракаем.
— Я не спрашивал тебя, но мне вдруг стало любопытно, — Эстебан откупорил сосуд со сладким соком агавы и протянул Аапо. — Как давно ты служишь в поместье господина Чака?
Вместе со слугой квартирмейстер разместился прямо на палубе тендера. Сел на пол, скрестив ноги, и опёрся спиной о борт корабля.
— Два сезона дождей прошло с тех пор, — ответил Аапо, рассматривая выстроенное Эстебаном судно со смесью ужаса и восхищения. — Большая удача жить и трудиться в поместье нашего тональпокуи.
— Выходит, добиться такой высокой должности тебе было не просто. Ты большой молодец, дружище. — испанец похлопал друга по плечу. — А я всё гляжу на уважаемого историка вашего и не могу понять, сколько ему лет? Он явно немолод, но всё ещё ясен умом и крепок телом. Я знаю, у него есть сыновья. Сколько старшему?