— Я провожу, — не дождавшись ответа вождя, Иш-Чель тут же встрепенулась. — До хижины целителя здесь совсем недалеко.
— Вулканическое стекло коварно, — проскрипел целитель, извлекая из раны зубцы обсидиана. — Рваные края пореза и много мелких осколков. Если не убрать их все, начнётся нагноение.
Эстебан стоически терпел. С видом почти бесстрастным смотрел, как старик, сдвинув кустистые брови, ковырялся в кровавой зарубине. От наркотической смеси, которой лекари окуривали пациентов, моряк отказался. Пожелал остаться в сознании и лично наблюдал за врачеванием Ицамны.
Иш-Чель была рядом. Расположилась на циновке достаточно близко, чтобы оказать помощь и достаточно далеко, чтобы не загораживать целителю свет.
— Подай-ка мне иглу с волосом, — обратился лекарь к тланчане. — Они вывариваются в кипятке, так что будь аккуратна, возле очага стоит специальный ухват для медицинских приспособлений.
Дочь касика, хоть ей это было не по статусу, лекарю послушно ассистировала. Подавала инструмент, заменяла хлопковый бинт, омывала рану чистой водой. К увечью квартирмейстера отнеслась спокойно. Не морщилась брезгливо, не ахала не охала, не жалела чрезмерно и не пугалась. Гордая Иш-Чель не боялась крови.
— Красивый шрам я тебе, увы, обещать не могу, — нацелив иглу, обратился Ицамна к квартирмейстеру, — слишком неровный порез. Крепись, человек, будет неприятно, но обещаю сделать как можно быстрее.
Эстебан сжал челюсти, задышал глубоко и желваками заиграл. На лбу выступил пот, шея взмокла. При неистовой жаре и влаге, вечно царивших в Кулуакане, его нынешнее состояние казалось насмешкой высших сил. Кожи коснулась хлопковая тряпица. Тланчана смочила водой лоскут ткани и приложила Эстебану ко лбу.
— Ты чертовски любезна, ангел мой, — зубоскалил испанец, морщась от болезненных манипуляций. — Но царапина не смертельна, не стоило принцессе так утруждаться.
Альтамирано не понимал самого себя. Он испытывал досаду, поскольку накрепко ввязался в политические игры вождя и был ему обязан. Страшился будущего, злился от бессилия, был раздражён и немного — самую малость — чувствовал облегчение, покуда прямой опасности ему сейчас не грозило. Он не хотел обижать тланчану, но слова насмешки так и вертелись у него на языке.
— Это меньшее, что я могу сделать, — спокойно ответила Иш-Чель. — Cвоей «несмертельной» царапиной ты обязан друзьям и товарищам. Не имея оружия, они бросились защищать тебя. Долго бы ты продержался один против десятка макуауитлей?
Эстебан тихо рыкнул. Тланчана была права и за это хотелось уколоть её едким сарказмом. Пришпилить побольнее, сказануть что-то эдакое, чтобы бестия разобиделась. Глядишь и самому полегчало бы… Лишь из любви к ней, пустившей корни в его истерзанной душе, Альтамирано не позволил себе выплеснуть накопившиеся раздражение и усталость.
Моряк глубоко вздохнул. Смотрел, как стежок за стежком скользила окровавленная нить и лоскуты соединялись неровным гребнем.
— Хороший ты человек, — убрав иглу в сторону, заключил Ицамна. — Раз столько тланчан отважились прийти на помощь, значит они глубоко уважают тебя. Считают своим.
— Без меня тендер не пройдёт и пол-легуа, — фыркнул квартирмейстер. — Но имей они сотню кораблей и сотню капитанов, способных ими управлять, стали бы они помогать чужеземцу?
Целитель промыл рану ещё раз, затем завернул компресс на основе охры и наложил на шов. Из желтой охры, смешанной с мелом, путем прокаливания тланчане получали едкую известь. Такая охра была неудобна в живописи, не годилась для нанесения рисунков, зато вполне подходила для процедур дезинфекции.
— Хороший вопрос, человек, — добродушно кивнул лекарь. — Однако так можно говорить о ком угодно. Станешь ли ты выполнять работу для прежнего господина, если другой работодатель пообещает вдвое больше? Придёшь ли ты проведать меня, старика, когда глаза мои перестанут быть зоркими и больше я не смогу врачевать? Прогонишь ли ты того говорливого мальчишку, если станешь богатым вельможей с тысячей верных тебе слуг? — намекая на Аапо, Ицамна кивнул на выход.
Старик велел квартирмейстеру самостоятельно держать компресс, а сам принял из рук тланчаны чистое полотенце.
— Возможно, тебе кажется, что ты знаешь ответ, но не спеши. Иногда самый верный муж в одночасье бросает свою семью, а самый трусливый разгильдяй жертвует жизнью и совершает храбрый поступок. Порой мы не знаем самих себя, а ты хочешь разгадать мотивы товарищей. Всё на свете ведает один Тлалок.
Эстебан прикрыл веки. Вдох-выдох. Боль отступала, ослабевала злость, но впереди всё равно оставалась зыбкая неизвестность.