ПЯТНИЦА, 56-й ДЕНЬ В МОРЕ. Мы всплыли только после завтрака. Волнение стало заметно уже на глубине 40 метров. Затем качка резко увеличилась, и очень скоро первые волны ударили в боевую рубку. Сверху сразу налилось очень много воды, и льяла быстро заполнились. Не было никакой позы или позиции, в которой я мог бы расслабиться. Каждый из моих мускулов болел независимо от других, и кости в моих ягодицах тоже неистово болели.
Похоже, что волны снова сменили свое направление. Хотя U-A держала свой курс под водой, теперь она рыскала и сваливалась на левый борт с еще большей интенсивностью. Иногда мы кренились на предельный угол и оставались в таком положении на тревожно длительный отрезок времени.
Мичман доложил, что ветер сменил направление и теперь дует с направления вест-зюйд-вест. Это все объясняло.
«Волна в борт», — констатировал Командир. «Мы не сможем выдерживать такое долго».
Но за обедом, когда мы мучительно цеплялись за стол, он изрек слова утешения: волнение в борт, это верно, но ветер скоро вернется на прежнее направление и это решит все наши проблемы.
Я решил остаться в кают-компании после обеда. Перед рундуком второго помощника по палубе скользила туда-сюда книга. Я достал ее и наугад полистал страницы. Отдельные слова приникали в мое сознание: рангоут, кливер, стаксель, бизань, брам-стеньга… значительные, отшлифованные слова.
Рев волн вдоль наших стальных бортов периодически поднимался до неистового фуриозо.
Неожиданно подводная лодка повалилась на левый борт настолько стремительно, что я вывалился из своего сиденья. С книжных полок упало все их содержимое, и все, что еще оставалось на столе кают-компании из столовых приборов, тоже полетело на палубу. Командир откинулся назад, как спортсмен-саночник, тормозящий своими пятками. Стармех соскользнул на палубу. Мы замерли в своих соответствующих позах, как будто позируя для фотографии с большой экспозицией. U-A оставалась лежать в положении такого экстремального крена. Это было уже чересчур — она ни за что не выпрямится. В моем рту все пересохло.
Но через несколько мгновений, казавшихся минутами, кают-компания вернулась в горизонтальное положение. Сдерживаемое дыхание донеслось с губ Стармеха со звуком, подобным шуму парового свистка. Командир медленно восстановил свою позу и произнес: «Вот это да!»
Приглушенные ругательства из носового отсека.
Вся остойчивость пропала. В следующий момент мы повалились на правый борт. Рев волн достиг нового уровня. Я подумал о впередсмотрящих — как им там достается сейчас.
Я сделал вид, что читаю, но мои мысли были заняты совсем другим. Командир говорил, что лодка сможет все это выдержать. Более мореходная, чем любой другой корабль на плаву. Балластный киль в полметра шириной, полметра высотой, наполненный железными слитками — длинный рычаг с точкой опоры в центре корпуса лодки. Весь ее основной вес глубоко внизу. Никакой надстройки, кроме легкой боевой рубки, центр тяжести значительно ниже центра плавучести. Никакой другой корабль не выдержал бы такой передряги.
«Что это?» — спросил Командир, кивая в сторону моей книги.
«Что-то про парусники».
«Гм», — произнес он насмешливо. «Хотите попасть на парусник? Надо бы вам попробовать это как-нибудь. Тут не о чем особенно говорить».
«Спасибо, что сказали мне это», — ответил я.
«Закрыть верхний люк и все: это наша единственная уступка настоящему шторму, но на паруснике! Паруса взять на рифы, реи закрепить по-штормовому, крышки люков задраить — изрядно работы для всех матросов, должен вам сказать. После этого ничего не остается делать, как сидеть на корме и верить во Всевышнего. Есть к тому же нечего, но от тебя ждут, что ты будешь карабкаться по вантам, спускать порванные холсты, сшивать их куски и делать новые паруса — да такая работка хребет любому согнет. Потом еще бесконечная ручная работа со снастями при каждой перемене ветра…»
Воспользовавшись креном на левый борт, я встал и неверной походкой отправился в центральный пост посмотреть на кренометр.
Кренометр представлял из себя простой маятник со шкалой. Его стрелка стояла на 50 градусах, т. е. сейчас у нас был крен 50 градусов на правый борт. Она оставалась в этом положении как прибитая гвоздем. Вместо того, чтобы выпрямиться, U-A задержалась все в том же положении предельного крена. Я мог только заключить, что на нас опустилась следующая волна, прежде чем подлодка смогла оправиться от первой. Стрелка кренометра отклонилась еще дальше — на 60 градусов. На мгновение она даже достигла отметки в 65 градусов.
Командир проследовал за мной. «Выглядит впечатляюще», — произнес он из-за моей спины. «Однако следует немного сбросить показания. Момент инерции отклоняет ее слишком далеко». По его тону можно было заключить — чтобы произвести на него по-настоящему большое впечатление, лодка должна была плыть вверх килем.
Вахта в центральном посту была одета в штормовки. Льяла приходилось осушать все чаще. Казалось, что осушительный насос работает непрерывно.
Появился мичман, поддерживая себя обеими руками, как будто у него была сломана лодыжка.