– Бабушка, да это ж я, Тимоха, кино гоню… Ты чего, не узнала? Не убивай, ради Христа, у меня вся жизнь впереди!
– Да ты чего, грешный, одурел совсема, не соображаешь ничего, – говорит Дрындучиха. Да как съездит под заднее место ломом. А он соскользнул да в Тимоху. Взорал тот пуще:
– Христом богом, – кричит, – тебя молю! Ноги, – кричит, – обнимать буду! Молиться всю жизнь! Икону для этого с чердака достану. Замуж за тебя пойду! Токо не убивай!
Стронулся, стал быть…
Дрындучиха и оторопела, и не поймёт: с издевом ли он говорит, с пьяну ли, рехнулся ли?
– Ну ты, коли издеваться удумал, – говорит, – то и издевайся один, а я пошла. Ишь, желтопёрый, чего говорит, поганец! Вот и сиди тута, а я пошла. Некогда мне с тобою балясы точить! Ишь, девку нашёл! – Да и повернулась, да и заковыляла к дому.
Только чует Тимоха, свет белый меркнет у него в глазах, ровно Христос спустился к нему на минуту, да и уходит теперь. Смотрит на неё да и чувствует, не бабка это уходит, а жизнь его подалась в края безгрешные. И так медленно, медленно отплывает… Сдавило отчаянье ему горло.
– Бабунчик! – заревел он, дрожа душой, – милый мой! Не покидай! Это я, Тимоха! Замерзну ж!
– Хи-хи-хи, – заверещала Дрындучиха и думает: «Ишь, как я его пугнула, доходягу!» – Да разве ж я могу тебя с морозом-то наедине оставить? Как же мне на старости-то лет без фильмов-то жить? Ах ты, пропойца ты скотский!
Развернулась на одной ноге да опять к нему семенящим шагом подбегает.
– Как же тебя отцепить-то, бедолага? Да ты уж, наверно, все мужское достоинство приморозил? Вот так горюшко-горе! А ишо жениться, жениться… Плетёт!
Подышала на ладони, согбенная – морозцем от ломика прихватывает – крякнула, потрогала поясницу, нос утёрла со всхлипом да как ударит опять под заднее место со всей что ни на есть старушечьей силой!
Тут уж Тимоха и вовсе отрезвел. Как рванет с испуга – только лоскуты с заднего места полетели! Да бежать! Да бежать! Ажно ветер в ушах повизгивает, из глаз слёзы высекает!
…Да только пить-то и приостановился с тех пор.
Рассказ четвертый
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей…
А. С. Пушкин «Руслан и Людмила»
А через два дома от меня Артём Петрович живёт, мужик скарёзный да важный до умопомрачения. Каждое утро брюшко вперёд – и айда на работу. Начальником ЖКУ работает. Завсегда при галстуке, пиджак к плечу, побрит, и за версту одеколоном прёть. Так прёть, что и подойти к нему страшно. А он же наоборот вид делает, что это ему страшно, ежели кто подходит. На лице каждый день такое выраженьице, будто по грязи ступает.
Так-то мужик – тьфу. Лицо сплюснутое, только и достопримечательность, что лысина на весь верх, да и ту шляпой прикрывает.
Ходит так важно, значит. Не подступишься… Раньше вроде такой важности не замечалось, а вот как стали люди к нему ходить – то сделай, да там помоги – вот она и прорезалась. Днём одним встречаю его да и говорю ласково:
– Здорово, Артём! – И руку ему предлагаю для рукопожатия. А он так мимо и прошёл, точно задумался, и не заметил даже. Вот так, думаю, дела! И уважить старого человека не хочет! Рассказываю людям-то, а они мне и говорят:
– Не любит он, когда его без отчества произносят… да ещё на «ты» обращенья не терпит… да и руки подавать не любитель.
Вот и спрашивается: а чего он любитель?
Да ладно, что есть он, что нет – живу. Мне от него только и надо, что журавля в небе, а солнце и без него светит, слава Богу.
Ага… Такие вот дела…
А однажды прибегает он ко мне спозаранку, ни свет, ни заря. Перемятый какой-то и сумятный, без галстука, в одной рубашке, челюстью нижней дрыгает, лицо как будто уксусом вымыто. «Давай, – говорит, – дед, выпьем!» Ставит на стол. Ну, давай – так давай. Я человек не злопамятный, не гордый да и не обидчивый. «Только, – думаю, – чего ж стряслось? Уж не жена ли ушла?» Такому-то не мудрено надоесть бабе. Она, баба-то, простоту любит да внимание. А от него этого дождёшься поди!
А оказывается, вот чего.
Сон ему снился всю ночь. Будто сидит он в большом кабинете при эмалированных столах да кругом книги, книги – не счесть, аж голова ходуном. Ага… Сидит… И справки какие-то выписывает, огромные, говорит, такие листы, с кровать размером. Да и тут к нему верблюд заходит.
– Здрасте! – говорит. А Артём хочет ответить, да не может отчего-то, вроде как комок в горле. Верблюд и продолжает: – Пропишите, ваша милость, меня по улице Нектаровой. Там у меня сродственник имеется, толстопуз паршивый… – И его-то фамилию и назвал.
Оскорбился Артём, а никак не соберётся с мыслью – верблюда отругать.
– Как прописать?! – только и простонал.
– А так, как всех, – верблюд отвечает.
– Женатых не прописываю! – воспротивляется Артём.
– Я холост.
– Сколько детей?
– Я ж не женат.
– Всё равно дети могут быть!
– Нет у меня никаких детей! Вот паспорт. – И подаёт ему паспорт размером со здоровенную книгу. Смотрит Артём в него, а в нём только фотография да подписано под ней – верблюд.
– Это почто одна фамилия? – спрашивает Артём.
– Так зовут.
– А где имя-отчество?
– Нету.
