Наступает четвертое утро с начала поэмы. Фингал все еще остается на том месте, куда он удалился предыдущей ночью; временами он виден сквозь туман, покрывающий утес Кормула. Описывается, как король сходит с утеса. Он велит Голу, Дермиду и барду Карилу отправиться в долину Клуны и привести оттуда в каледонское войско Ферад-арто, сына Карбара, единственного оставшегося в живых представителя династии Конара, первого ирландского короля. Король принимает начальство над войском и готовится к бою. Выступив навстречу противнику, он подходит к пещере над Лубаром, где покоится тело Филлана. Он виййт пса Брана, лежащего у входа в пещеру, и скорбь его возвращается. Кахмор приводит войско фирболгов в боевой порядок. Появление этого героя. Следует описание битвы. Подвиги Фингала и Кахмора. Буря. Полный разгром фирболгов. Два короля вступают в бой на берегу Лубара в полном тумане. Их положение и разговор после поединка. Смерть Кахмора. Фингал отдает копье Тренмора Оссиану. Обряды, совершаемые по этому случаю. Тем временем дух Кахмора является Суль-мале в долине Лоны. Ее горе. Наступает вечер. Готовится пиршество. Пение ста бардов возвещает о прибытии Ферад-арто. Поэма завершается речью Фингала.
Когда зимние ветры скуют волны горного озера, скуют их в бурную ночь и оденут поверху льдом, взору раннего зверолова покажется, что все еще катятся белые гребни.* Он ожидает услышать всплески неравных валов. Но безмолвно сверкают они; лишь ветви и комья травы, их устлавшие, свистят на ветру над седым морозным гнездовьем своим. Так безмолвно сияли поутру волны Морвенской рати, когда каждый воин смотрел из-под шлема на холм короля, на покрытый облаком холм Фингала, где он ходил среди клубов тумана. Временами смутно виделся им герой во всеоружии. Война поднимала за мыслью мысль в его могучей душе.
* Составляя примечания, я почитал своим главным долгом разъяснять творения Оссиана, а не исследовать их критически. Первое - это моя область, коль скоро я лучше других знаком с ними, второе же приходится на долю других. Замечу, однако, что к сочинениям кельтского барда не следует прилагать все правила, которые Аристотель извлек из Гомера; вместе с тем не следует ставить под сомнение право Оссиана на ерораеа [эпическую поэму (греч.)], даже если он в чем-то и отличается от греческого поэта. Необходимо принять во внимание различия в народных нравах. По своему духу греки и кельты нимало не походили друг на друга. Первых отличали живость и словоохотливость; вторым была присуща мужественная сдержанность. Соответственно мы находим, что сочинения Гомера и Оссиана в общем отмечены противоположными чертами их народов, а потому неуместно сопоставлять minutiae [подробности (лат.)] их поэм. Существуют, однако, общие правила ведения эпической поэмы, которые, коль скоро они вытекают из ее природы, являются всеобщими. И в них оба поэта очень похожи друг на друга. Это сходство, которое не могло возникнуть из подражания, имеет большее значение для самой сущности ерораеа, чем все правила Аристотеля, вместе взятые.
Действие поэмы приближается к трагической развязке. В предыдущей книге Оссиан должным образом подготовил великолепное описание, открывающее настоящую книгу; это служит доказательством того, что кельтский бард более искусно разрабатывал свою тему, чем иные из тех, кто буквально копирует совершенный образец Гомера. Переход от трогательного к возвышенному осуществляется легко и естественно. Пока ум не откроется для первого, он едва ли сможет правильно воспринять второе. Нежные и чувствительные сцены в седьмой книге образуют своего рода контраст к более величественным и устрашающим образам восьмой и соответственно возвышают их.
Сравнение, открывающее книгу, пожалуй, самое пространное и подробно описательное из всех, какие содержатся в творениях Оссиана. Образы в нем знакомы лишь тем, кому случалось жить в холодной горной стране. Они часто видали внезапно замерзшее озеро, усеянное высохшей травой и ветвями, которые ветер приносит с гор, образующих его берега, но я полагаю, что немногие из них разделяли мысли древнего барда, предпочитавшего зимнюю природу цветущим долинам мая. _Мне_, - говорит он, - _верните мои леса, расточающие листья по ветру; пусть внизу простирается озеро с его замерзшими волнами. Приятен мне ветер над колючим льдом, когда полный месяц встает в небесах и горный дух громогласно ревет. Прочь, зеленые долы мая; пусть девы о них мечтают_, и т. д. Так говорит этот поэт зимы, но то, что он добавляет дальше, позволяет думать, что не одни лишь картины зимней природы восхищали его, потому что с большим чувством вспоминает он _озаренный дубом чертог вождя и силу чаш ночною порой, когда снаружи гуляет ветер_.
