Торговец провел судью в комнатушку, которая служила сразу и спальней, и гостиной, и кухней. Пока он поспешно протирал жирный стол какой-то тряпкой, судья сел на бамбуковую табуретку и сказал женщине:
— Троюродный дядя написал мне из столицы, сестра, что ваши родители умерли, но дал мне ваш адрес. Мой путь лежит через этот город, и я подумал, что заскочу к вам с маленькими подарками к сегодняшнему празднику.
Развернув сверток, женщина расширившимися глазами смотрела на отрез ткани. Судья решил, что ей, пожалуй, около сорока. Лицо ее было правильным, но исхудавшим и морщинистым. Потрясенный Хван воскликнул:
— Вы слишком добры к нам, брат! Милостивые Небеса, что за прекрасная материя! Как же я только смогу отплатить вам за такой дорогой...
— Без труда! Позвольте одинокому путнику разделить трапезу в честь праздника Середины осени со своей родней! Я готов внести в застолье свой скромный вклад.
Он поднял крышку корзины и достал оттуда коробку с лепешками. А Хван тем временем не мог оторвать глаз от содержимого корзины.
— Целых две утки! Постарайся поаккуратнее их разрезать, женщина! И принеси из лавки новое блюдо и чашки. Я приберег для сегодняшнего праздника кувшинчик вина, но даже не смел мечтать, что к нему у нас будет мясо. Да еще копченые утки, они же такие дорогие!
Он налил судье чашку чая, а потом завел вежливый разговор о семье гостя в Кантоне, о его делах и о том, как прошло путешествие. Судья Ди убедительно ответил на все вопросы, добавив, что должен будет сегодня же продолжить путь. Потом он сказал:
— Давайте съедим одну утку сейчас, а второй вы сможете поужинать вечером.
Хван вскинул руку:
— Брат, до ужина нас могут постигнуть разные беды, и с Небес, и от людей, — торжественно объявил он. — Поэтому мы наедимся досыта здесь и сейчас. — Он повернулся к жене, которая слушала разговор с довольной улыбкой на измученном заботами лице. — Обещаю, женщина, что с моих уст не слетит больше ни одного дурного слова о твоей семье!
Она застенчиво посмотрела на судью.
— Понимаете, брат, после тех ужасных событий никто больше не смел приходить сюда, чтобы нас навестить.
— Да, пересуды о деле генерала шли даже на юге, — заметил судья. — Очень печально, что ваша сестра покончила с собой перед тем, как все это случилось, но исходя из интересов семьи, может, и к лучшему, что вы не оказались вовлечены в дело о государственной измене.
Когда Хван и его жена кивнули, он спросил:
— А что сталось с Ивэнем?
Хван хмыкнул.
— С Ивэнем? Несколько лет назад я слышал, что он грамотеем заделался. Таким ученым и важным, что ему не до родной тетки.
— А почему ваша сестра наложила на себя руки? — спросил у женщины судья. — С ней что, плохо обращались в генеральском доме?
— Да нет, почему же плохо, — медленно ответила женщина. — Хорошо с ней обращались, особенно после того, как она Ивэня родила, такого крепыша и красавчика. Но сестра была...
— Она была проклятой... — начал Хван, но жена быстро оборвала его:
— Последи за своим поганым языком! — И продолжила, обращаясь к судье: — Она, правда, ничего не могла с собой поделать. Может, в этом все-таки батюшка виноват... — Женщина тяжело вздохнула и подлила всем вина. — До пятнадцати-то она тихая была, почтительная девочка, знаете, животных любила. И раз принесла домой лисенка, нашла его где-то. Батюшка как его увидел, испугался страшно, лисенок ведь черным был, знаете, как оборотни бывают. И убил его сразу. А у сестры припадок сделался, и она уже больше прежней никогда не была.
Торговец смущенно посмотрел на судью.
— Лисий дух в нее вошел. Блудливый.
Его жена кивнула.
— Батюшка даосского священника звал, но не помогло, сколько он заклинаний ни читал, лисий дух так и не вышел. Когда ей шестнадцать было, она всем молодым людям глазки строила, а сама так хороша была, что матушке приходилось за ней с утра до ночи присматривать.
А потом старуха одна, которая в генеральский дом продавала гребни и пудру, сказала отцу, что Первая жена генерала Мо подыскивает мужу наложницу. Батюшка очень обрадовался, сестру показали Первой жене, та одобрила, ну сделку и заключили. Все хорошо шло, сестре хоть в большом доме и приходилось работать-надрываться, зато Первая жена ей к каждому празднику новое платье дарила, а после того, как она Ивэня родила, ее больше никто и пальцем не тронул.
— Эта дура сама все испортила, — буркнул Хван и быстро допил вино из своей чашки.
Его жена откинула со лба тронутую сединой прядь.
— Встретила я как-то служанку Первой жены на рынке, она мне и говорит, как, мол, мне с сестрой повезло, которая о родне не забывает и добилась даже, чтобы каждую неделю родителей навещать. Тут я и поняла, что что-то странное происходит, потому что сестра-то уже больше полугода у нас не была. Но потом пришла все-таки. Она в тягости была, но не от генерала.
Я ее к повитухе водила, та ей давала всякие настои пить, но не помогло. Она родила девочку, генералу сказала, что выкидыш случился, а ребенка на улице бросила.
— Вот такой она и была! — сердито воскликнул Хван. — Жестокой, бессердечной женщиной-лисой.
