Хотя в больнице я был записан под другой фамилией, но, будучи опознан, я при допросе сразу ответил утвердительно на заданный мне вопрос о моей фамилии и принадлежности к большевикам. Не желая подводить никого из помогавших мне укрываться, я совершенно отказался отвечать на вопросы о моем местопребывании за все это время. Рассвирепевшие допрашиватели подвергли меня жестокому избиению: долго колотили рукояткой нагана по лицу и по голове, засовывали дуло револьвера в рот и угрожали немедленно спустить курок, били каблуками по завязанной и забинтованной груди, где раны далеко не закрылись, но никаких ответов больше от меня не получили. Во врем этого избиения я потерял сознание и очутился спустя несколько часов в арестном помещении при учредиловском штабе охраны. Очнулся я весь разбитый, в синяках и кровоподтеках, с запухшим лицом и глазами. Назавтра меня допрашивал уже без рукоприкладства следователь ведомства юстиции при Комитете членов Учредительного собрания и в тот же день вечером я был отправлен в тюрьму, откуда попал сразу в тюремную больницу. Вид у меня при этом был таков, что принимавший меня тюремный надзиратель сказал: «Ну, этот больше трех дней не протянет»…
В тюремном больничном бараке, значительно изолированном от главного тюремного корпуса, кроме меня было еще 20–25 заключенных. В этом бараке я оставался немногим более полутора месяцев, вплоть до вступления в Самару Красной армии.
4 или 5 октября чехи и белоказаки производили эвакуацию тюрьмы, где находилось в этот момент до 4 тысяч заключенных. Из этих 4 тысяч и был составлен знаменитый «Поезд смерти», об ужасной судьбе всех попавших в который в печати уже сообщалось. Чехи производили эвакуацию очень торопливо, с большой спешкой и паникой. Выгнать больных из расположенных в отдалении больничных бараков и присоединить их к общей массе эвакуируемых, собравшихся на главном тюремном дворе, они поручили тюремным надзирателям, большинство которых оставалось, не уходило с белыми. Когда они пришли в наш больничный барак с предложением немедленно выходить, часть находившихся там стала было собирать свои вещи. Я же и еще некоторые товарищи заявили, что мы больные, двигаться не можем и никуда с места не тронемся. Я лично ожидал немедленной расправы с нами. Но считая гибель свою при эвакуации в железнодорожном эшелоне (при отсутствии перевязок и т. д.) неизбежной, все же пришел к выводу, что больше шансов на спасение у нас останется, если мы не тронемся с места.
Нашему примеру последовали остальные находившиеся в бараке арестованные. Нам грозили немедленной стрельбой в нас, угрожали сейчас же позвать чешский и казачий конвой и т. д., но мы все же не пошли и нас оставили в покое.)
Очевидно, чешско-казачий конвой торопился, — ему было не до нас.
После этого мы провели в тюремной больнице два жутких о вместе с тем радостных дня. Нам слышна была приближающаяся стрельба. По орудийному гулу мы определяли все более сокращающееся расстояние, отделяющее Красную армию от Самары.
6 октября вечером мы были освобождены из тюрьмы самарскими рабочими, восставшими и установившими советскую власть в Самаре еще до вступления в нее Красной армии.
Полней и полней набивает тюрьму обезумевшая от радости вернувшаяся буржуазия.
Чувствуя свою недолговечность, учредилка террором думала отсрочить свою погибель.
Учредиловские охранники знали, что при тех условиях варварского режима, шпионажа и т. п., которыми они опутали самарскую тюрьму, восстание невозможно без «особой» посторонней силы.
И охранка сама задумала устроить восстание в тюрьме.
Эта провокация была нужна охранке для того, чтобы иметь повод для поголовной ликвидации всех заключенных.
Придумано — сфабриковано.
Посылаются в тюрьму два (может быть и больше) провокатора. Провокаторы работу свою делали быстро, подготовляя массу заключенных к «восстанию».
Связались с заключенными тт. Михальским, Паршиным, бывшим организатором Красной гвардии, и др. и организовали в тюрьме «штаб восстания».
Для нас — меня, Курулова, Акимова (Грачева) и др. — ясно было, что затевается что-то неладное, что дело пахнет провокацией.
Всеми имевшимися силами мы разубеждали заключенных, доказывая всю провокационность готовящегося.
Через товарищей из города мы знали, что тюрьма попала под особое попечение контрразведки. В окнах верхнего этажа лебедевской бани, против тюрьмы, припрятаны пулеметы, в саду против выхода из тюрьмы, откуда масса могла бы «хлынуть», были также приготовлены пулеметы и отряд вооруженных чехов.
Заключенные узнали об этом, и провокация сорвалась.
Тогда контрразведка другим путем начала уничтожение большевиков.
В первых числах августа было неожиданно выхвачено 13 товарищей и предано чрезвычайному военно-полевому суду.
«Организация штаба восстания в тюрьме в целях свержения власти Учредительного собрания» — вот обвинение, которое было выдвинуто против этих товарищей.