В тот момент в нашем маленьком отряде уже было несколько раненых и был убит пулеметчик. Видя невозможность сдержать значительно превосходившие нас силы противника и будучи обстреливаемы зашевелившимся белым офицерством с флангов (из окон и с крыш), наш отряд стал отступать к Волге. Я же, чувствуя подступающую слабость, вошел в калитку ближайшего двора на Самарской улице для того, чтобы там где-нибудь, если удастся, укрыться и получить первую помощь. Это был очень большой двор с множеством деревянных флигелей. Мне помнится, что я стучался в несколько дверей, но везде отказывались меня впустить. В самом конце большущего двора меня впустили в небольшую хибарку, где, к моему счастью, оказалась знавшая меня коммунистка т. Сосновская. Муж т. Сосновской, недавно вместе с нею приехавший в Самару, коммунист-поляк, в это время был в другом нашем отряде, прикрывавшем нашу артиллерию, которая стояла на Хлебной площади. Сосновская быстро втащила меня в какой-то подвал и полотенцем забинтовала мою руку. Силы в этот момент меня уже совершенно покинули. Несколько часов до первой медицинской помощи провел я в этом подвале, временами в полном беспамятстве, иногда в полузабытьи. Как мне потом передавали, врач, перевязавший меня, был доктор Клячкин.
Спустя много часов, уже к вечеру этого дня, меня на носилках потащили в Шихобаловскую больницу. Товарищи, взявшие на себя заботу о моей особе, действовали совершенно правильно, ибо навряд ли можно было пронести любого раненого по улицам за пару часов до этого, когда по улицам Самары убивали рабочих и красноармейцев, когда пьяная от бешеной злобы к большевикам и обезумевшая от крови толпа лавочников, домовладельцев и белых офицеров убила самосудом многих и многих наших товарищей. Сознание только отдельными моментами возвращалось ко мне: один из этих моментов глубоко запечатлелся в моей памяти. Чешский солдат, отвернув простыню, которой было закрыто мое лицо, со злобой и ненавистью разглядывая меня, кричит: «мадьяр», перемешивая это слово с русскими и чешскими ругательствами и прикладывая острие своего штыка к моей груди. Я уже ощущал холод этого штыка и посейчас удивляюсь тому безразличию и спокойной апатии, с которой мое сознание воспринимало грозящую в ближайшее мгновение смерть. Очевидно, не презрение к смерти и большая сила воли, а упадок сил, ослабление энергии и воли к жизни, вызванные громадной потерей крови, были тому причиной. Несшие меня на носилках и сопровождавшие меня в больницу молодые девушки или женщины (к сожалению, я до сих пор не знаю, кто же тогда спас меня от такой близкой смерти) подняли крик и визг на всю улицу. Они уверяли солдата, что я их родственник, раненый случайно шальной пулей. Вцепившись в руку, уже собиравшуюся нажать на штык, они сумели меня отстоять.
Около полутора недель был я в шихобаловской больнице. Оставшиеся в подпольи товарищи, заранее узнав, что белые власти собираются учинить облаву в больницах на раненых коммунистов и красноармейцев для отправления их в тюрьму, сумели накануне этой чистки больниц изъять меня оттуда и перевести в… родильный приют.
В этой больнице для рожениц, содержателем которой был доктор Шарогородский, я оставался около 2 месяцев. Врач-хирург, ныне умерший доктор Власов, посещал меня там аккуратно и при его помощи раны мои изрядно поправлялись. Проявленный ко мне интерес случайно увидевшим меня в окно со двора больницы чехословацким унтер-офицером, пришедшим в гости к одной из больничных сиделок, вынудил меня снова переменить убежище. Товарищи из подпольной организации, проявившие ко мне очень большое внимание, поместили меня временно, до приискания лучшего, на квартире некоего Гандурина, тогда жившего в Самаре. Жена его, не бывшая никогда большевиком и близким к нашей партии человеком, проявляла ко мне наилучшее, чутко товарищеское отношение. Сам же Гандурин все время смотрел холодно и косо в мою сторону и не особенно старался скрыть свое недовольство и боязнь. Это вынудило меня на третий день пребывания на этой квартире покинуть ее, не дождавшись подыскания другого убежища. Имея сведения, что на дачах скрывается много наших ребят, я решил направиться туда же и там где-нибудь устроиться. Я не опасался быть узнанным, ибо в Самаре до прихода чехов я жил не более 3 месяцев, да и ранение и выросшая после ранения борода изрядно изменили мою внешность.
Сев для этой цели в трамвай, я на 3-й или 4-й остановке был арестован чешским унтер-офицером по указанию какого-то опознавшего меня обывателя. Это было 17 августа. Меня сначала повезли на извозчике в номера «Львов», по Самарской улице, где помещался чешский комендант города Ребенда.