Злонамеренном распространении заведомо ложных слухов, могущих создать панику среди населения или вызвать беспорядки и народные волнения.
5. Виновные в совершении означенных преступлений приговариваются чрезвычайным судом к смертной казни.
6. Приговор должен быть вынесен в течение 24 часов с момента передачи дел на разрешение чрезвычайного суда.
Обвинительный приговор вступает в законную силу и приводится немедленно в исполнение по утверждении его командующим Приволжским фронтом.
Члены Комитета: И. Нестеров, А. Былинкин, П. Климушкин, вр. секретарь Комитета Преображенский.
Два дня спустя после того, как советские войска заняли Оренбург, на окраинах города появились какие-то странные тени.
За винным складом, у собачьих ям, за Уралом, за дамбой, за пороховыми погребами блуждали скорбные фигуры седобородых стариков, женщин и подростков. Полные горя и ожидания глаза чего-то ищут.
В руках у всех лопаты.
Это отцы, жены и дети разыскивают тела своих родных, казненных дутовскими опричниками.
Мягкий, пушистый снег покрыл белой пеленой поля и дороги и все сравнял.
Скорбные фигуры поминутно останавливаются, что-то припоминают, нагибаются к земле, замерзшими руками ощупывают снег, ищут, ищут… и находят…
Откапывать приходится недолго. На пол-аршина от поверхности земли заступ ударяется о что-то твердое… И через некоторое время из ямы извлекается окаменевшее, обезображенное тело.
Оно не одно. Под ним и рядом с ним в яме находят четыре-пять таких же изуродованных тел. А в одной яме их нашли шестнадцать.
Почти все тела нагие, а на некоторых — окровавленное иссеченное шашками белье. И только на одном старике остался рваненький ветхий зипунишко. До того рваный, что даже дутовские прохвосты на него, видимо, не польстились.
Почти у всех казненных разрублены черепа, у некоторых выколоты глаза, отсечены нижние челюсти, изрублены руки, у женщин отрезаны груди.
Их несомненно зарывали живыми.
И вот в таком виде они коченели с инстинктивно поднятыми для защиты лица руками. У многих отрублены кисти рук. У некоторых руки связаны и такие тела без головы. Голова валяется тут же рядом.
Никакими словами, никакими красками нельзя описать ужасающего вида этих тел. Это надо увидеть самому, чтобы запомнить на всю жизнь.
Трудно, почти невозможно по этим изуродованным лицам опознать близкого, родного человека.
Но многих родные опознают по остаткам волос, по половине лица, по уцелевшим рукам, по белью.
Никаким душу раздирающим сценам тут нет мест. Слезы уже выплаканы при Дутове. В глазах — один немой ужас, одно тупое безысходное горе.
Молча узнают своих близких, молча увозят на кладбище хоронить то, что еще недавно составляло радость и опору жизни.
Спрашиваю одного из родственников:
— Вы знали о месте казни своих родных?
— Знали. Приблизительно, не точно, но знали.
— И вы не могли просить, чтобы вам выдали тело родного?
Он смотрит на меня недоумевающе, с едва заметной горькой усмешкой.
— При Дутове-то? Нет, не могли и не смели. Дутов официально скрывал эти убийства, но о них все знали, не знали только, как это делается. А если и знали, то должны были молчать.
Меньшевики и правые эсеры жалко лепетали про Учредительное собрание, кадеты из «Оренбургского края» и казаки из «Казачьего вестника» рассуждали о том, какого им палача посадить на всероссийский трон, дутовские опричники задавали пиры по гостиницам и ресторанам. Сам Дутов, охраняемый своими холопами, беспробудно пьянствовал. Дутовские генералы и есаулы творили «правый и скорый» военно-полевой суд.
Красноармейцев и активных советских работников Дутов не удостаивал даже этого суда — просто убивали, истязав предварительно.
Стоило только протянуть палец: «вот этот — отец красноармейца, вот этот — брат советского служащего, вот этот — просто одобрительно отзывался о большевиках», — и несчастных бросали в тюрьму, а потом над ними разыгрывали комедию получасового военно-полевого суда. Приговор — неизменно один: приговаривается к смертной казни через…
Вот неизвестно через что? А может быть так и произносили — через зарубание шашками.
Тюрьма была переполнена смертниками.
В ожидании своей участи обреченные томились в своих камерах, чутко прислушиваясь по ночам ко всякому шороху за дверьми.
Глубокой ночью в коридоре раздавались тяжелые шаги и замедлялись у самой двери камеры. Приговоренный вскакивал в смертельном ужасе. Дверь отворяли намеренно медленно. В камеру входили озверевшие дутовские опричники. Несколько томительных минут постоят и… потом смеясь уходили.
Так повторялось несколько ночей кряду.
Наконец приходили, накидывали на шею аркан и, соединив в партию несколько человек, уводили за винный склад, к собачьим ямам.
По ночам приходили пьяные казачьи офицеры. Будили надзирателей и требовали, чтобы их проводили в женское отделение.
Заплетающимся языком говорили:
— Дайте нам эту сволочь политическую.
Иногда тюремной администрации удавалось выпроваживать пьяных негодяев, а иногда приходилось выдавать 5–6 заключенных.