Страшно голодны. Обещают накормить обедом сегодня или завтра. До сих пор нас не кормили. Конвой не допускает и других, желающих поднести нам провизию. Сегодня, не доезжая до Уфы, женщин выпустили на несколько минут из вагона. Рабочие-железнодорожники дали нам провизию и деньги.
11 октября. Уфа. Ночью бежало несколько человек из вагона. Молодцы, товарищи! Сегодня нам раздавали хлеб первый раз за все время. Обещали накормить обедом. Трудно сказать, в чем мы больше нуждаемся, — в еде или в санитарии. Грязь неописуемая, воды нет, ватера нет, — все делается в вагоне. Сидеть приходится на грязном полу.
Я чувствую, что мои мысли все больше и больше занимаются моими физическими неудобствами. Начинаю убеждаться в верности мысли: «В здоровом теле — здоровый дух». Я не тоскую, не скучаю даже о самых близких мне. Мысль всегда занята одним: как бы хорошо помыться, поесть досыта, выспаться на чистой постели и т. п. И хоть бы один час в день быть предоставленной самой себе. У меня даже нет сил стремиться к освобождению.
Обедали на продовольственном пункте. Погода была великолепная. Когда нас вывели из вагона на свежий воздух, влилась волна силы и энергии, я забыла обо всем том, что было пережито за последнее время. Все, что конвоиры проделали с нами, когда нас вывели, мне казалось шуткой, баловством. Нас поставили по два в ряд, кругом густой конвой. Впереди шел конвойный офицер с револьвером в руке (пьяный) и разгонял публику.
Кажется, еще никогда я не испытывала такого удовольствия от прогулки, как в этот раз. Я забыла обо всем, о прошлом, о будущем — передо мною было лишь настоящее: земля, ясное небо, люди, свободно гуляющие… и мне так легко дышится.
На продовольственном пункте встретила много знакомых из мужских вагонов. У всех веселое настроение. Очевидно, влияние принятой горячей пищи после недельного голодания. Кроме того мы получили известия, что наша Красная армия приближается к Уфе. Когда мы шли обратно, нам навстречу бежал офицер, который приказал итти быстрее, потому что эшелон скоро отправляют (Уфа начала эвакуироваться).
По возвращении в вагон меня охватила такая тоска, что я расплакалась, как ребенок.
Пока мы ходили обедать, в вагоне оставалась одна из женщин. Прапорщик Озолин за это время успел свести ее к себе… Это произвело на всех нас тяжелое впечатление. Начинается!..
13 октября. По пути из Уфы. Пережили кошмарную ночь. Всю ночь солдаты конвоя стреляли в вагоны. Все же многие бежали в эту ночь из вагонов на ходу поезда.
Ночью вдруг постучали к нам в вагон и сообщили жене арестованного чеха Рушавы, что ее муж, в числе других, ранен пулей конвоира, стрелявшего в вагон с крыши.
Оказывается, что в эшелоне нет ни медпомощи, ни перевязочных средств, и это в поезде, где содержится 2700 человек! Раны перевязываются грязными тряпками самими же ранеными.
Сегодня тоже собираются расстреливать многих по прежней системе — каждого десятого. Таким образом добиваются круговой поруки за бегство арестованного.
Очевидно, конвой состоит целиком из больших «героев». Ведь они так геройски борются с нами… И действительно, разве они не герои? 25 офицеров и около двухсот солдат, все молодые, полные сил, ушли с фронта, чтобы сопровождать эшелон «великих» преступников. Оружие и патроны у них имеются в большом количестве, стрелять есть в кого.
Разбойники получают еще награду от тех, кто их послал… А кто послал? «Демократическая власть», самарский Комитет членов Учредительного собрания, который состоит целиком из эсеров и с которым рука об руку работают меньшевики.
Вечер. Опять стрельба. Крики… Поезд остановился. Я пробую открыть окно, чтобы узнать, что случилось. Конвойному показалось, что в вагоне слишком шумно, и он выстрелил в вагон. Нет слов, чтобы передать наши переживания.
15 октября. Челябинск. Вчера не писала. Лежала целый день измученная, голодная. Сегодня прибыли в Челябинск. Трудовое население относится к нам весьма сочувственно. Крестьяне приносят хлеба, колбасы, соленых огурцов и т. п., но редко удается передать в вагоны, конвой не пускает. Женский вагон в лучших условиях в этом отношении, и мы сегодня поели. Но наши товарищи в других вагонах голодают. Есть слухи, что нас оставят в Челябинске. Какое счастье! Я знаю, что меня не освободят, посадят в тюрьму, но тюрьма кажется мне раем по сравнению с вагоном. Но как бы дождаться завтрашнего дня!
16 октября. Челябинск. Здесь кормили нас на продовольственном пункте. Подкормили, чтобы опять пытать. Сегодня уезжаем в Омск.
Полночь. Что-то невероятное. Начинается то, чего мы, женщины, больше всего боялись.
Вечером, когда все улеглись спать, вдруг раздается стук в дверь. Сняли пломбу и дверь открывается.
— На допрос сестру Мадиссон!
Мы все вскочили.
— Как так? Ночью на допрос? Она не пойдет, мы ее не пустим.
На нас были направлены дула винтовок и револьверы. Мадиссон завернулась в свою большую черную шаль и пошла.
Через полчаса ее доставил обратно в вагон поручик Колотухин.