Настроение у нас очень нервное и напряженное. Ходят слухи об эвакуации тюрьмы в Сибирь.
21 октября. Сегодня узнали, что в первой одиночке сидят восемь человек, приговоренных к смерти. Все они — солдаты из Народной армии, заподозренные в большевизме. Прошла целая неделя со дня вынесения приговора военно-полевого суда. А принято держать не более суток. В одиночке мертвая тишина. Там отчетливо слышен каждый шорох, каждое движение надзирателя. Тяжело сидеть рядом со смертниками. Жутко, когда выводят их ночью на расстрел.
Хотя оставление Уфы «не входит в план высшего командования», но эвакуация города происходит усиленным темпом. Тюрьму решено также эвакуировать. Вечером 25 октября нас под усиленным конвоем отправили на вокзал и поместили в вагоны.
Это второй эшелон после самарского, отправившегося из Уфы на несколько дней раньше.
В этом нашем «эшелоне смерти» в числе примерно 1600 человек находились известные самарские товарищи: В. К. Адамская, М. О. Авейде-Бушен, С. М. Дерябина, П. И. Андронов, Скубченко.
Разместили нас по 35–40 человек в вагон. Вагоны были холодные, без нар и частью без печей. А многие из товарищей имели только летнюю одежду.
Наш эшелон сопровождал помощник начальника тюрьмы прапорщик Селиверстов, конвоирами же были чехи под начальством чешского поручика.
Погрузка закончилась к 9 часам вечера. Ночью почти никто из нас не спал от холода. Поезд тронулся утром 26 октября, хлеб же нам выдали только через три дня, за Златоустом, и не более полфунта на человека в день.
Люди буквально замерзали от холода. По нескольку дней совершенно не давали нам кипятку и воды, в хлебе все время ощущался острый недостаток. Сразу же начались массовые заболевания. Больным не оказывали никакой помощи, и они валялись на грязных нарах, сделанных уже в дороге.
Как рабочие, так и их семьи по пути следования нашего эшелона по Уралу, Сибири и Забайкалью относились к нам чрезвычайно сочувственно и помогали всем, чем только могли, стараясь облегчить наше положение. Это сочувствие вселяло в нас свежие силы, и мы с бодростью переносили все наши лишения и страдания.
Почти весь путь следования из Уфы до Омска двери вагона и окна оставались запертыми. Двери открывались только по утрам минут на 15–20, чтобы дать возможность оправиться. В это время мы пользовались случаем запастись дровами, а за отсутствием таковых брали бревна, шпалы и пр. Вагоны не были приспособлены для отопления: не было труб. При топке печи вагон быстро наполнялся сажей и дымом. Все были грязные, закопченные, так как не умывались неделями и более. Но все же мы были в лучших условиях: в нашем вагоне была печка, а в некоторых их совсем не было.
Станцию Миньяр поезд прошел поздно вечером. Здесь на ходу поезда некоторые товарищи вылезли в окна и спрыгнули.
Вот и Курган. Здесь нас выгрузили из вагонов и повели на обед. Когда нас вели, из толпы нам бросали хлеб, баранки, папиросы и пр. Во время обеда мы узнали, что многие из наших товарищей уже на свободе: они сбежали в дороге. Особенно много уходило при проезде мимо заводов (Катаев, Ивановский, Симский и др.).
Омск. Поезд прибыл рано утром. Из вагонов вынесли несколько трупов. Здесь мы простояли трое суток.
Внимание железнодорожных рабочих и их семей нас всегда трогало до глубины души. Все три дня стоянки на станции Омск около нашего эшелона толпились люди. Каждый старался внести свою лепту для облегчения нашей участи: приносили и раздавали хлеб, картофель, папиросы, газеты, снабжали кипятком, даже снабдили наш вагон ведром для носки воды. Некоторые рабочие сообщили адреса, где можно на случай побега скрыться. В частности сообщил свой адрес рабочий Ф. Г. Заикин, у которого я и скрывался после побега из лагеря в 1919 году. Другие передавали арестованным документы.
Местные рабочие ознакомили нас с неудавшимся выступлением в городе, следствием которого явились расстрелы, порка и зверства, чинимые главным образом отрядом есаула Красильникова.
Вскоре по прибытии в Омск чешский конвой передал нас конвою из русских солдат. Мы думали, что нам будет легче ехать с русскими, но мы жестоко ошиблись. Начальником конвоя был прапорщик, насколько помню, по фамилии Овсеенко, его помощником — прапорщик Тихомиров. При сдаче старым конвоем новому не досчитались около ста арестованных.
Новым конвоем мы были предупреждены, что при повторении побегов в дороге будут расстреляны соседи бежавшего и старший вагона, выбираемый самими же арестованными. Таким образом была введена круговая порука. Отношение конвоя к нам было зверское, а особенно со стороны офицеров. Среди солдат находились и сочувствующие нам, но они боялись зверя-офицера, начальника конвоя.
Из состава конвоя особенно выделялся один из солдат, призванный недавно в войска. Он был очень внимателен к нам и услужлив, сам приносил кипяток, хлеб. Только благодаря этому солдату положение наше было сносное, мы имели возможность получить в сутки по 1–2 кружки кипятку.