Вечером она обещала принести нам несколько паспортов, но наш эшелон неожиданно повернули обратно на Иркутск. Оказалось, что атаман Семенов отказался пропустить нас. Из Иркутска эшелон отодвинули на станцию Иннокентьевская, а затем на разъезд Военный городок.
Здесь началась выгрузка арестованных. Трудно было узнать знакомых товарищей: грязные, оборванные, еле держащиеся на ногах. Казалось, что это не люди, а призраки.
Нас привели в лагерь в Военном городке (около станции Иннокентьевская) и разместили по баракам. Прибывших 23 женщин, вывезенных с нами из уфимской тюрьмы, поместили отдельно и вскоре перевели из лагеря в городскую тюрьму.
Все бараки были холодные, неприспособленные к жилью, в окна беспрерывно дул ветер, пазы в стенах просвечивали, двери закрывались неплотно, в рамах нехватало стекол. Хотя условия были ужасные, но все же здесь мы себя чувствовали лучше, чем в вагонах. Здесь с первого же дня к нам на помощь пришли военнопленные, особенно мадьяры, которые в окна передавали нам хлеб, чай, сахар, табак.
Военнопленные свободно ходили в расположении бараков, нам же совершенно не разрешалось выходить из бараков под угрозой расстрела, палок и шомполов. Впрочем, с прибытием нашего эшелона и военнопленных стали держать строже, запретили всякие сношения с нами. Но эти меры не имели успеха.
С первых же дней над нами начались издевательства. Особенно отличался в этом отношении заведующий бараками военнопленных красноармейцев прапорщик Прорвич. Он ежедневно приходил в барак, чтобы «наводить порядок». Визит его по обыкновению начинался с того, что он ругал нас площадной бранью, бил дежурных, дневальных и встреченных им на пути арестованных, постоянно грозил палками, арестом и расстрелом. Особенно ненавидел он бывших офицеров, служивших в Красной армии, которых было среди арестованных до 15 человек. Прапорщик Прорвич назначал наказания за проступки: за неповиновение начальству — 25 ударов палкой или 30 суток строгого ареста, а за отлучку из барака — расстрел.
Более чем месячное пребывание в вагоне подорвало окончательно наши силы. Вскоре по прибытии начались массовые заболевания. В каждом бараке лежало по 100–150 больных тифом и прочими болезнями. Больные лежали на грязных нарах в своем рваном и грязном платье, в холодных бараках без всякой помощи. Наши просьбы о бане, не говоря уже о белье и одежде, оставались без ответа.
И люди ежедневно умирали. Многие лишались рассудка.
Ночи проходили кошмарно. В бараках стоял адский холод, замерзала вода. Неимеющие более или менее сносной одежды целыми ночами простаивали у печей и не ложились спать, боясь закоченеть.
Через несколько дней для больных отвели половину одного из бараков. Но положение больных от этого не улучшилось. Наоборот, они лишались ухода тех товарищей, которые еще могли держаться на ногах. В бараке для больных картина была поистине потрясающая. Люди валялись на грязном полу и на не менее грязных нарах без всякого присмотра и помощи.
Смерть беспощадно косила заключенных. Трупы целыми днями лежали среди больных, а если выносились, то складывались в другой половине этого же барака и здесь лежали по нескольку дней.
Несмотря на то что, многие арестованные были не военные и совершенно не служили в Красной армии, всех арестованных начальство считало красноармейцами и ко всем применялись дисциплинарные взыскания, которые существовали в бывшей старой армии. Например, за то, что прошение было подано не по команде, т. е. не через ротного командира, заведующего бараками прапорщика Прорвича, виновный арестовывался на 10 суток. За другие проступки, как например за неисполнение приказания своего отделенного, взводного или фельдфебеля, давали по 15–20 суток строгого ареста.
В первые дни у наших бараков стоял караул из мобилизованных солдат сибирской армии. Было сравнительно свободней и легче. Арестованные пользовались этим, выходили под различными предлогами из бараков и уходили в соседние деревни, в поселок Иннокентьевский и в город, там собирали подаяние, рассказывали про свою горькую долю и узнавали про настроение рабочих. Таких арестованных прозвали «стрелками». Они всегда возвращались с мешками, наполненными хлебом и прочими продуктами, приносили обувь и даже одежду, газеты и все новости города. Только благодаря этим «стрелкам» сохранилась жизнь многих товарищей и мы имели возможность читать ежедневно газеты и знать, что творится на воле.
Но жестоко расплачивались «стрелки», когда во время своих отлучек из бараков они попадались на глаза кому-либо из начальства, а особенно прапорщику Прорвичу. После возвращения в бараки их били шомполами, затем отправляли на гауптвахту, сажали в одиночные холодные камеры, с нарами у окон, в которые дул ветер и проникал снег.
Но, невзирая на все это, отлучки продолжались. Наши «стрелки» не останавливались ни перед чем. Некоторые, уйдя, более не возвращались.