За эти услуги солдату приходилось каждый раз жестоко расплачиваться. Офицер давал ему по нескольку нарядов вне очереди, и солдат выстаивал на площадке вагона на ходу поезда с винтовкой в руке, в дырявой шинели, в кожаных сапогах, при 30-градусном морозе.
На перегоне за Новониколаевском из нашего вагона бежали два товарища-белебеевца: Кичин и Николаев.
Прибыли в Красноярск. Опять из многих вагонов вынесли трупы.
Здесь мы встретили весьма радушный приём со стороны трудящихся. По всему эшелону раздавали хлеб, продукты, папиросы, газеты и даже одежду. Один из жертвователей передал для нас несколько пудов хлеба. По приказанию офицера хлеб был сдан конвойным солдатам. Через некоторое время хлеб был передан нам, но в значительно меньшем количестве. Позже солдаты предлагали нам купить у них пожертвованный нам хлеб. Было больно видеть это потому, что мы днями сидели голодные, без куска хлеба.
Наш эшелон окружали все время железнодорожные рабочие и их семьи с корзинами, мешками, сумками и ведрами с продуктами. Несмотря на строгий приказ не разговаривать с арестованными и не передавать им ничего, каждый старался чем-нибудь помочь нам. Конвой не мог справиться с нахлынувшей волной жертвователей и вообще с обступающими вагон людьми, а в особенности с женщинами, которые смело подступали к вагонам и передавали продукты. На помощь русскому конвою для охраны нас на время стоянки на станции появились иностранцы, которых здесь называли канадцами. Эти поступали еще более сурово, чем русский конвой: к вагонам совершенно никого не подпускали, нахлынувшие толпы людей разгоняли прикладами. Когда одна старушка передала в окно нашего вагона хлеб, то заместивший это часовой быстро подошел к старушке, толкнул ее в грудь, замахнулся прикладом, а хлеб вырвал и растоптал ногами на глазах у всех присутствующих.
Прибывший на вокзал начальник местного гарнизона, насколько помню, полковник Федосеев, давал указания начальнику нашего конвоя — «не церемониться с этой сволочью» и расстреливать при первом же удобном случае. Вскоре последовал строгий приказ закрыть окна и люки наглухо. Мы опять в темноте. В знак протеста послышалось пение революционных песен. Но скоро и оно стихло; офицер предупредил нас, что за пение он будет беспощадно расстреливать.
На станции Красноярск поезд стоял долго. И рабочим мы послали записку, которая была наскоро составлена мною и передана в чайнике для воды. В ней описывался весь тот ужас и произвол, который царил всюду, и те невероятные условия, в которых мы находились со дня отправления из Уфы. В заключение мы просили передать нашу искреннюю благодарность всем семьям рабочих города Красноярска и в частности женщинам, которые своими заботами и помощью облегчили наше положение.
Поезд тронулся. В вагонах запели «Интернационал». Раздались залпы из винтовок. Еще и еще. То конвой палил в вагоны… Пение смолкло.
По прибытии на станцию Иннокентьевская с эшелона снова сняли несколько трупов. Здесь мы стояли долго. В виду того что при этой станции имеется депо и вообще много рабочих, нас держали особенно строго. Из вагонов совершенно не выпускали, не разрешалось открывать люков, даже на два-три пальца. На попытки открыть люк часовой стрелял.
Наконец нас перевели на станцию Иркутск. Здесь впервые за весь путь от Уфы мы имели возможность получить в достаточном количестве кипятку, по 4–5 кружек на каждого. Но стояли мы здесь всего несколько часов.
На маленькой и глухой станции Хузнга из вагона был выведен арестованный рабочий станции Чишмы Михаил Молчанов и расстрелян в 2–3 шагах от эшелона. Молчанову ставилось в вину то, что он якобы не исполнил приказаний часового закрыть люк. В действительности же этот рабочий совершенно не был виновным. Он был просто взят как попавший первым при открытии вагона.
Поезд тронулся дальше. Во всех вагонах была тягостная тишина. Эта кровавая расправа над невинным человеком произвела на всех нас тяжелое впечатление. После этого нас стали держать еще строже. Двери и люки окон не отворялись совсем.
На станции Слюдянка были запрещены всякие передачи нам. К вагонам никого не подпускали. На помощь русскому конвою пришли японцы, которые были очень грубы и вели себя вызывающе. Нахлынувшие толпы рабочих, женщин и детей они бесцеремонно разгоняли прикладами. Девочку, которая хотела передать кусок хлеба арестованному в окно вагона, солдат-японец сбил с ног под поезд. По приезде в Читу в эшелоне оказалось еще трое умерших от холода и голода.
Рабочие нам здесь также оказали помощь. Особенно много помогла нам одна молодая женщина, муж которой был расстрелян белогвардейцами. Она знакомила нас с настроением рабочих и воинских частей гарнизона, а также с условиями, в которых находились арестованные, проследовавшие на восток ранее нас. Она ежедневно приходила к нам по два раза. Мы так привыкли к ней, что ее опоздание всегда волновало нас: нам казалось, что она тоже арестована.