Связь с деревней и рабочими была налажена. После месячного нашего пребывания в бараках, к январю 1919 года, ушло более 100 человек самовольно, а некоторых отпустили на поруки, под поручительство крестьян и рабочих. Характерно, что рабочие поселка Иннокентьевского и крестьяне соседних селений хлопотали о взятии на поруки таких товарищей, которых никогда не знали, не видели в лицо.
Происходило это таким образом. Была организована небольшая группа наиболее развитых и энергичных товарищей, которые и проводили подготовку к освобождению из лагерей, в первую очередь более видных товарищей. Группа передавала список намеченных к освобождению рабочим, которые хлопотали об освобождении лиц, помещенных в списке. Вышедшие намечали в свою очередь следующую группу и т. д. Другие же уходили по деревням и просили крестьян взять кого-либо из арестованных на поруки, с условием, что арестованный будет у него работать.
Нас в числе 8 человек взял на поруки рабочий Черепанов. У него имелась уже бумажка о нашем освобождении, но внезапно отрядом Красильникова у него был произведен обыск. При обыске Черепанов уничтожил бумажку и мы продолжали оставаться в бараках.
В виду значительного числа побегов из лагерей, в декабре вместо русских солдат был поставлен караул из румын, которые совершенно не выпускали из бараков. Отлучки и связь с населением прекратились. Румыны были настолько рьяны, что не пропускали вечером даже по делам службы. Стоявший часовой, завидев идущего человека, быстро брал винтовку на изготовку и приставлял к груди острие штыка.
Приходилось искать иного выхода. В этом помогло то обстоятельство, что я состоял старшим всех бараков и как «командир роты» не только имел право, но и обязан был производить по баракам проверку. Люди, намеченные к освобождению, мною брались в барак, в котором находилась канцелярия, якобы по делам службы — для составления списков и т. п., а отсюда было легче уйти. Связь благодаря этому наладилась снова. Многие из бежавших товарищей благодаря содействию железнодорожных рабочих устроились на службу. Эти товарищи помогали только что освобожденным, брали на поруки следующих.
В январе 1919 года освобождение на поруки совершенно прекратилось. Это было вызвано тем, что находившиеся на поруках и переданные под надзор местной власти уезжали: кто старался пробраться через фронт на родину, а кто присоединялся к оперирующим вблизи Иркутска красным партизанским отрядам.
Я не мог дальше надеяться на освобождение легальным путем и бежал из лагеря.
1918-й год. Глубокая осень. Октябрь. Из тюрьмы учредилки эшелон за эшелоном отправляли в глубь Сибири тысячи пленных красноармейцев, большевиков, советских работников, среди которых были молодые, старые, женщины и дети.
Подхлестываемая наступавшей Красной армией, учредилка спешила вывезти своих пленников.
Наглухо забитые товарные вагоны, без печей, без нар. Мороз крепчал, ветер свистел в широкие щели.
Полуголые, в рваной летней одежде или покрытые серыми вшивыми арестантскими одеялами, арестованные жались друг к другу; но тепла не было.
Здоровые офицеры, начисто выбритые, выхоленные капитаны и поручики громко подают команду и конвой вскакивает на станциях то в один вагон, то в другой и выбрасывает на полотно под откос с ходу замерзших и умерших от голода заключенных.
…Четвертые сутки ни хлеба, ни снегу (воды не проси). Не высунь головы из окна вагона: выстрел с тормоза — и раздробят череп. В нашем вагоне застрелили рабочего: не утерпел, приоткрыл окно, высунулся, глубоко вдохнул морозный воздух.
Группа товарищей — Малашкевич, Сухоруков, Серов и др. — решает взломать дверь и выпрыгнуть.
Одному из них я отдаю свое пальто. Прыжок в темноту на полном ходу, и они уже там под откосом. Живы ли? (После я узнал, что т. Сухоруков и другие спаслись.)
Выстрел… Другой…
На первой станции пересчет в каждом вагоне. Обязали круговой порукой. За одного всех.
А поезд мчится, как будто красные за ним бегут по пятам.
Тиф почти поголовно охватил всех. Уже не считая, выбрасывают трупы под откос.
На больших станциях отраднее.
Так тепло, так ласково рабочие встречают эшелон смерти, чтобы оказать нам посильную помощь.
Ни караул, ни наглые, грубые окрики офицеров не могут отогнать эту массу рабочих от вагонов.
Толпами они окружают вагоны, мы отворяем окна, и куски хлеба вместе с приветом вливают в нас бодрость и силу. Рассказываем, как нас мучают.
Да зачем? — Наши иссохшие лица, наши горящие впалые глаза говорят им все.
Омск, Красноярск, Иркутск…
В Чите атаман Семенов, глава забайкальского белого правительства, не принял эшелон: «тифозных и без того навезли много».
И снова повернули в Иркутск.
В полуразрушенные казармы, без окон, без дверей, бросили больных, голодных, полузамерзших заключенных.
Это был военный концентрационный лагерь при станции Иннокентьевская, верстах в 12 от Иркутска.
Милая Сима Дерябина — она почти умирала, кровь шла горлом, нечеловеческие страдания и лишения в поезде окончательно подорвали здоровье старой подпольной работницы.