Я бродил по берегу грязной консервной свалки, и уселся в огромной тени паровоза «Сазерн Пасифик», и глядел на закат над коробками вверх по горам, и плакал.Джек Керуак сидел рядом со мной на ржавой изогнутой балке, друг, и мы, серые и печальные, одинаково размышляли о собственных душах в окружении узловатых железных корней машин.Покрытая нефтью река отражала багровое небо, солнце садилось на последние пики над Фриско, в этих водах ни рыбы, в горах — ни отшельника, только мы, красноглазые и сутулые, словно старые нищие у реки, сидели, усталые, со своими мыслями.— Посмотри на Подсолнух, — сказал мне Джек, — на фоне заката стояла бесцветная мертвая тень, большая, как человек, возвышаясь из кучи старинных опилок —— я приподнялся, зачарованный — это был мой первый подсолнух, память о Блейке — мои прозрения — Гарлеми Пекла Ист-Ривер, и по мосту лязг сандвичей Джоза Гризи, тупики детских колясок, черные стертые шины, забытые, без рисунка, стихи на речном берегу, горшки и кондомы, ножи — все стальные, но не нержавеющие, — и лишь эта липкая грязь и бритвенно острые артифакты[145] отходят в прошлое —серый Подсолнух на фоне заката, потрескавшийся, унылый и пыльный, и в глазах его копоть и смог и дым допотопных локомотивов —Венчик с поблекшими лепестками, погнутыми и щербатыми, как изуродованная корона, большое лицо, кое-где повыпали семечки, скоро он станет беззубым ртом горячего неба, и солнца лучи погаснут в его волосах, как засохшая паутина,листья торчат из стебля, как руки, жесты из корпя в опилках, осыпавшаяся известка с ветвей, мертвая муха в ухе,несвятая побитая вещь, мой подсолнух, моя душа, как тогда я любил тебя!Эта грязь была не людской грязью, но грязью смерти и человеческих паровозов,вся пелена пыли на грязной коже железной дороги, этот смог на щеке, это веко черной нужды, эта покрытая сажей рука или фаллос или протуберанец искусственной — хуже, чем грязь, — промышленной — современной — всей этой цивилизации, запятнавшей твою сумасшедшую золотую корону, —и эти туманные мысли о смерти, и пыльные безлюбые глаза и концы, и увядшие корни внизу, в домашней куче песка и опилок, резиновые доллары, шкура машины, потроха чахоточного автомобиля, пустые консервные банки со ржавыми языками набок, — что еще мне сказать? — импотентский остаток сигары, влагалища тачек, молочные груди автомобиля, потертая задница кресла и сфинктер динамо — все этоспрелось и мумифицировалось вкруг твоих корней — и ты стоишь предо мною в закате, и сколько величья в твоих очертаньях!О совершенная красота подсолнуха! Совершенное счастье бытия подсолнуха! Ласковый глаз природы, нацеленный на хиповатое ребрышко месяца, проснулся живой, возбужденно впивая в закатной тени золотой ветерок ежемесячного восхода!Сколько мух жужжало вокруг тебя, не замечая твоей грязи, когда ты проклинал небеса железной дороги и свою цветочную душу?Бедный мертвый цветок! Когда позабыл ты, что ты цветок? Когда ты, взглянув на себя, решил, что ты бессильный и грязный старый локомотив, призрак локомотива, привиденье и тень некогда всемогущего дикого американского паровоза?Ты никогда не был паровозом, Подсолнух, ты был Подсолнухом!А ты, Паровоз, ты и есть паровоз, не забудь же!И, взяв скелет подсолнуха, я водрузил его рядом с собою, как скипетр,и проповедь произнес для своей души, и для Джека, и для всех, кто желал бы слушать:— Мы не грязная наша кожа, мы не наши страшные, пыльные, безобразные паровозы, все мы душою прекрасные золотые подсолнухи, мы одарены семенами, и наши голые волосатые золотые тела при закате превращаются в сумасшедшие черные тени подсолнухов, за которыми пристально и вдохновенно наблюдают наши глаза в тени безумного кладбища паровозов над грязной рекой при свете заката над Фриско.
