Люса тяжелой поступью ковыляет дальше, ее бормотание постепенно затихает. Слова поварихи поселяются в мыслях и крутятся, как надоевшая песня.
Когда на замок опускаются сумерки, охотнее верится, что он и правда живой. Нике постоянно кажется, что на нее кто‑то смотрит. Воздух заметно холодеет, и, выдыхая, она видит облачко пара, повисшее среди каменных стен.
Ника спешит к лестнице. Лампы загораются на ее движение, но с каждым шагом вперед тьма позади пожирает свет. Волосы на руках встают дыбом, и Ника ощущает себя маленькой девочкой, которая в ужасе смотрит на самый темный угол в комнате и ждет, когда чудовище откроет красные глаза. Дыхание учащается, а сердце разрывает грудную клетку так, словно она пробежала стометровку за десять секунд. Пальцы лихорадочно сжимают ремень рюкзака.
Как жаль, что Ника не может сказать себе, что призраков не существует. Однако еще ни разу за всю карьеру фотографа она не боялась. Заброшенные здания, развалившиеся мосты, пустынные дороги, кладбища. Ника много где побывала. Но только Кастелло ди Карлини заставляет ее бежать.
Она ускоряет шаг и от неожиданности врезается в дверь спальни. Влетает внутрь, хлопнув ладонью по выключателю, и напоследок бросает напряженный взгляд в черный винтовой пролет. Прежде чем закрыть дверь на ключ.
Насыщенный день рассыпается блеклыми воспоминаниями, стоит Нике погрузиться в работу. Прогулка в городе, журналист из газеты «Либерта» и даже звонок матери теперь маячат на заднем плане, как назойливые мушки. Надуманные страхи остаются за дверью спальни, запертой на три оборота, потому что в ванной комнате, больше напоминающей лабораторию, нет места неуверенности.
В воздухе повис густой запах химикатов, и он застревает в горле удушливым комом. В красном свете фонаря отражение Ники в зеркале заостряется, на лицо падают тени, раскалывая его на части. Волосы собраны в неряшливый пучок, успевший растрепаться. А мужская белая рубашка превращает ее в привидение.
Ника отворачивается от стола, заставленного кюветами и фотоувеличителем, и рассеянно скользит взглядом по фотографиям, которые висят теперь вместо тонких пленочных змеек.
Она избегает присматриваться к ним. Странно, но в этот раз нет желания подтверждать догадки. Пусть то, что она ощутила вчера в холле, останется «ощущением» и не материализуется в нечто осязаемое. Тогда Ника сможет держать ситуацию под контролем и продолжать работать, словно в замке нет ничего особенного. Да, это ей противоречит. Но сейчас она не нуждается в лишних потрясениях.
Мысленные уговоры прерываются натужным скрипом. Как в замедленной съемке, Ника с ужасом смотрит на открывающуюся дверь и видит тонкую детскую руку, которая пролезает сквозь щель. Никто не мог войти в спальню, никто не мог…
Ника вскрикивает и натыкается на стол. Кюветы качаются от толчка, и жидкость из них разбрызгивается по сторонам.
Дверь рывком распахивается, и Ника узнает Мими. Красный свет превращает девочку в бледного вампира с черными глазами. А обычно заплетенные в две косы волосы распущены по плечам, прибавляя ей несколько лет.
– Ты чего кричишь? – Мими фыркает. – Я включу свет? – И, едва дождавшись заторможенного кивка Ники, нажимает на выключатели.
Ванную заливает ярко‑желтый свет.
Ника с шумом выдыхает и трясущимися руками выключает красный фонарь. Прикладывает ладонь к груди, прислушивается к сердцебиению.
– Как ты вошла?
– Взяла запасные ключи. – Мими достала из широкого кармана на юбке звенящую связку. Ее губы изгибаются в довольной ухмылке. – Так и думала, что ты не услышишь, как я стучусь.
– А если бы я спала? – Ника скрипит зубами.
Непредвзятость и наглость внучки Люсы порой переваливает через край.
– Ну, не спала же.
Девочка засовывает ключи в карман и неспешно подходит к Нике. Но взглядом жадно впивается в фотографии.
– Я думала, ты фотографируешь только комнаты. – она кивает в сторону самой первой фотографии, которую Ника сделала в Италии. В тени аэропорта скрывается незнакомка в плаще.
Она уже и забыла про этот снимок.
– Я часто фотографирую для души.
Мими хмыкает:
– Творческие люди. – она задумчиво трет подбородок. – Но эту женщину я где‑то видела…
Однако внимание девочки тут же рассеивается, и она переключается на другие снимки. Ника напряженно следит за ее реакцией. Однако лицо Мими остается равнодушным, с налетом скуки.
– Я не люблю, когда меня фотографируют, – признается она. Раздраженно перекидывает назад мешающие волосы.
– Почему?
– Потому что мне кажется, что я навсегда останусь узницей в каком‑то кадре. А еще говорят, что пленочные фотоаппараты фиксируют на снимке твою душу. Бррр… От таких мыслей в дрожь бросает. – она демонстративно трет плечи.
– Ты любишь эзотерику?
Девочка недовольно косится на Нику:
– Только не вздумай читать мне нравоучения, что мир мертвых лучше не тревожить. Хватает того, что бабушка вечно сетует.
Ника пожимает плечами. Необъяснимый холод невидимой дымкой проникает под одежду и змеится по спине, смыкаясь на шее тонким кольцом.