— Большинство из тех, кто пытался устроить взрыв, — местные, — возразил я. — Они скрываются от нас. И их нужно раскрыть. Товарищ лейтенант и Анахита нам в этом помогут.
— Селихов, ты слышишь, о чём я говорю? — спросил Муха. — Духи залегли. Их, скорее всего, нет в кишлаке.
— Вот мы и проверим это, — покачал я головой.
— Как? Как проверим? — выдохнул Муха зло.
— Вкинем такую информацию, на которую они должны будут отреагировать прямо сейчас. Немедленно. И посмотрим, что из этого получится, — сказал я.
— Ничего не выйдет, — отрезал Муха. — Ничего не выйдет, Селихов…
Старлей обречённо покачал головой и продолжил:
— Мы уже достаточно «поработали» с этим… — Он уставился на Бледнова. — С этим предателем. Сами того не зная, поработали. В новую авантюру я влезать не буду.
— Я не знал, что она общается с духами, — возразил Бледнов, и тон его стал жёстче. — Не знал, понимаете? А Анахита… Она лишь жертва обстоятельств и…
— Из-за тебя ранили одного моего бойца. Двое же чуть не погибли, — накинулся на Бледнова Муха. — Из-за тебя Бычка теперь ходит как неприкаянный, потому что случайно застрелил ребенка! А если бы ты не жалился своей жене по любому поводу, ничего этого не случилось бы…
Лицо замполита стало бледным. Почти белым. Он уставился на Муху широко открытыми глазами.
Муха в ответ наградил его злым взглядом:
— Ты тряпка, Бледнов. Тряпка, из-за которой вся операция пошла псу…
— Товарищ старший лейтенант, — перебил я Муху. — Отойдём на минутку.
Старлей уставился на меня как на врага народа. Но я выдержал его взгляд.
— Нам с вами надо отойти, — надавил я.
Муха, не говоря ни слова, встал из-за стола. Задел его коленкой, отчего звякнули пиалы. Из той, из которой пил Бледнов, разлился чай. Замполит даже не пошевелился. Он просто смотрел на то, как горячий напиток впитывается в скатерть.
— Ой! Давайте я помогу! — кинулся к нему Волков и приподнял пиалу. — Сейчас…
Мы с Мухой вышли на жару шумной базарной улицы. Ветер, гулявший в узкой улочке, с обеих сторон заставленной торговыми лавками, донёс до нас терпкие запахи специй, сушёных трав и топлёного жира.
Я повёл Муху в тень от ближайшего домишки. Старлей прильнул спиной к саманной, оштукатуренной глиной и выбеленной стене. Казалось, ему было глубоко плевать — вымажет он форму или нет.
Муха нервно закурил. Когда спрятал зажигалку, сказал:
— Если ты думаешь, что сможешь меня переубедить, Селихов, то ошибаешься. Мне плевать на то, что будет с этой размазней Бледновым. Плевать, слышишь? Плевать на всё. Мы просто соберём манатки и вернёмся в Хазар-Калу. Всё.
— Если тебе некуда выплеснуть злость, то можешь отыграться на мне, — сказал я холодно. — Но вмешивать свои переживания в службу я тебе не позволю.
Муха, сунувший сигарету в губы, ошарашенно уставился на меня.
— Если тебе так хочется, можешь злиться на себя сколько влезет, — продолжил я. — Но задание надо выполнять. И это задание — разузнать что-то о Муаллим-и-Дине. Понял?
— Селихов… Я твой командир… — разозлился Муха. — И…
— Ты не можешь командовать, — возразил я.
В глазах Мухи блеснул страх. Он замялся.
— По крайней мере сейчас, — выдохнул я. — Я знаю, ты разбит тем, что не выдержал. Что сломался в самый неподходящий момент.
Муха медленно опустил взгляд.
— Всякий может сломаться. Все мы люди, — продолжил я.
Я медленно подошёл к стене, как и Муха, невзирая на побелку, прислонился к тёплому саману плечом к плечу с ним.
— Любые ранения — и физические, и душевные, — лечит время. И твоё тоже вылечит. Но знаешь что? Тогда, на Шамабаде, когда мы, тридцать два человека личного состава, противостояли трёхкратно превышающим нас силам противника, люди тоже боялись. Люди получали ранения… И гибли.
Замолчав, я хмыкнул. Устремил взгляд к небу.
— Есть у меня один товарищ, — продолжил я. — Гена Малюга. Простой, деревенский парень. Но боец что надо. Так он в ту ночь попал в рукопашную. Голыми руками душмана придушил.
Муха молчал. Казалось, он наблюдает за тем, как медленно догорает в его пальцах недокуренная сигарета.
— А ведь он до того дня ни разу в жизни врага в рукопашной, вот так, чтоб лицом к лицу, не убивал, — продолжил я. — Ни разу. А тут надо было. И свой долг он выполнил. Остаток ночи Малюга дрался с духами, как все остальные. А глаза у него были такие, будто бы он приведение увидел.
Я вздохнул, поправил панаму.
— Малюга потом очень долго плохо спал. Стонал во сне. Просыпался среди ночи. Зато в ночные дозоры когда ходил, всегда был бодрый. Никакого сна в глазах. Будто бы и не надо было ему спать. Малюга говорил — боюсь засыпать. Говорил, что ему во сне каждый раз рожа этого душмана видится. Только не Малюга его душит, а он Малюгу.
Муха молчал. Когда сигарета догорела, он вздрогнул. Выкинул фильтр. А потом поднял на меня взгляд.
— Малюга говорил, — продолжил я, заглядывая Мухе в глаза, — что лицо того врага теперь навсегда останется в его памяти. Тяжело ему было после той ночи на Шамабаде. Да только он всегда, невзирая ни на что, службу нёс как надо. Как образцовый пограничник и боец. И мне не раз на помощь приходил.
