— Ну… Ну почему же сразу украсть? Реквизировать… На нужды, так сказать, советской армии. У него их вон сколько! Неужели ж он одной пожалеет для советских солдат? Мы ж тут не хухры-мухры. Мы ж тут интернациональный долг выполняем!
Муха поджал губы.
Глебов осуждающе посмотрел на Махоркина, и тот в ответ глянул на него и спросил:
— Ну чего?
— Воровать у местных жителей — это не дело, — низковатым голосом протянул Глебов.
— Да че ему? Одной овцы жалко? Он же, пади, с Айваджа! — попытался оправдаться Махоркин. — А мы им вон какое дело помогли сделать! Душманов повыгоняли с ихнего села! И че? Даже самой маленькой овцы не заслужили?
— Воровать — да. Не дело, — сказал Муха. — Но идея с шашлыком мне нравится. Вы как, мужики?
Старлей обернулся к нам.
— Да я бы… — Взгляд Волкова запрыгал по окружающим. — Да я бы не отказался от нормального мяса. А то эта тушенка уже вот где…
Муха глянул на меня, но я просто молча пожал плечами.
— Так, лады, — Муха хлопнул по коленям и встал. — У кого что есть? Зубной порошок, мыло, сахар? Если уж хотите мясо лопать, расчехляйте НЗ.
Бойцы быстро засуетились.
В результате вот какой нехитрый выкуп нам удалось собрать: три куска темно-красного «Банного» мыла, грамм триста кускового сахара, полкило соли, не очень новый, но все еще острый складной нож, старая брезентовая плащ-палатка, которую Волков отыскал в БТР, армейский стальной котелок, небольшой рулон медицинского бинта и баночку йода. Я от себя добавил перевязочный пакет и пару пластинок анальгина.
А вот у Махоркина — главного инициатора бартерного обмена, в НЗ нашлось не так уж много добра. И тем не менее он, скрепя сердце, выдал нам три пачки «Беломорканала».
Все это добро Муха упаковал в плащ-палатку.
Пока собирался выкуп, я поглядывал на старика. Он, кажется, заинтересовался нашей активной деятельностью на броне БТРа. Если раньше пастух казался совершенно равнодушным ко всему, что творится вокруг, то теперь с интересом наблюдал за тем, как собирается «плата» за овцу.
— Так, ладно, — Муха спрыгнул с БТР. Глебов протянул ему автомат и полную добра плащ-палатку. — Щас вернусь.
Я поднялся. Отряхнул галифе от дорожной пыли. Повесил через плечо свой АК.
— Давай с тобой схожу.
Муха пожал плечами.
Когда я спрыгнул с брони, мы вместе потопали к пастуху. Потом стали пробираться сквозь плотную отару, высоко поднимая ноги. Муха, таща плащ-палатку на спине мешком, чертыхался и ругался себе под нос матом, пиная очередную овцу.
Я заметил, как пристально следят за нами алабаи. Псы казались совершенно безмятежными. Даже ленивыми. Один лежал у границы пути стада. Он вывалил язык и быстро дышал, даже не поворачивал морду в нашу сторону. Лишь иногда одетый в черно-белую шкуру зверь едва заметно водил купированным ухом, прислушиваясь к нашим шагам.
Второй — еще более крупный, пегой масти пес, сидел прямо посреди стада. Он облизывался и не сводил с нас взгляда. Обращал свою массивную морду вслед за нашим с Мухой движением.
Когда мы приблизились к пастуху, тот даже не пошевелился. Он так и продолжал сидеть на своем плоском камне, свесив ноги в мягких кожаных сапогах. Курил, отправляя к небу сладковатый, душистый табачный дым.
Старик показался мне еще более древним, чем даже отец погибшего Харима. Он был невысок и сгорблен. Лицо его напомнило мне желтое, сморщившееся от времени яблоко. Глаза оказались маленькими и темными. А еще они смотрели на нас с некоторой долей ехидства и, я бы даже сказал, какого-то превосходства.
Губы его, узкие и обветренные, то ли постоянно ухмылялись, то ли казались насмешливыми из-за многочисленных морщин вокруг них.
Пастух носил потрепанную, штопаную-перештопаную чапану и свободной рукой поглаживал густую не по годам бороду.
Незнакомец держался так, будто был совершенно уверен — советские солдаты и пальцем его не тронут. Чувствовалось в его взгляде какое-то хитровато-надменное превосходство. Будто бы он считал себя полнейшим хозяином положения.
Муха поздоровался. Сдержанно поклонился старику. Я в знак приветствия кивнул. Старик тоже поклонился. Потом вдруг ответил:
— Я говорю русский язык. Я давно живу. Я много говорил с шурави, когда они много строили.
— Слава те господи, — шепнул мне Муха, — я уж думал, опять язык придется ломать.
— Я прошу шурави простить, что мои овцы медленные, — сказал старик, — овец много. А я один. И я стар. Я уже не успеваю за овцами.
— Ниче-ниче, дедушка, — поспешил ответить Муха. — Мы к тебе по другому делу.
— Дело? Ко мне? Такому старому человеку? — Старик сделал вид, что удивился. — И какое же дело у шурави?
— Мы хотим купить у вас овцу, — сказал я.
Пастух задумался. Почесал подбородок тоненьким мундштуком трубки.
— Купить это хорошо. А за какие деньги? Советские деньги я не принимаю.
Мы с Мухой переглянулись.
— Да не, деда, — сказал старлей. — Не за деньги. Вот.
Он кинул плащ-палатку на землю. Сел рядом и развернул ее, показав старику содержимое.
— Тут у нас разное. Мыло, лекарства, соли, сахару по чуть-чуть. Тебе в хозяйстве все пригодится.
С этими словами Муха показал деду солдатский котелок.
