— Но я сейчас смотрю на него, на Диму Волкова… и вижу не карьериста. Вижу командира. Вижу человека, который в последнюю секунду своей жизни понял, что важнее всех званий и наград на свете. Он понял, что самое важное — это свои. Он мог остаться у машин. Устав был на его стороне. Он мог прятаться под броней, мог по рации отчитать нас за то, что мы под огнём залегли. Но он этого не сделал. Он принял единственное решение, которое мог принять настоящий командир. Он поехал на верную смерть. Чтобы его взвод — чтобы МЫ — жили. И он спас нас. Он купил нам время ценой своего БТРа и своей жизни. И теперь этот долг висит на каждом из нас.
Муха сглотнул. Ему захотелось было открыть рот… Вернее, даже не так… Он почувствовал, что рот его вот-вот несознательно откроется от удивления, но командир сдержался.
Остальные бойцы словно бы проснулись ото сна: кто-то тихо загомонил, кто-то прочистил горло, кто-то шмыгнул носом.
— Не скорбите. Скорбь будет потом. Всему своё время. Но сейчас у нас его нет. Сейчас у нас есть только одно. Месть. Да — нам осталось только мстить. Мстить умело, с холодной решимостью и такой же холодной яростью. Той самой, что заставляет не плакать, а прикладываться к прицелу точнее. Той самой, что заставляет бежать быстрее, стрелять метче, думать чётче.
Селихов замолчал. По-офицерски обвёл всех взглядом, смотря солдатам прямо в глаза. Смотря решительно и, казалось, не боясь ничего на свете.
И Муха видел, как меняются лица бойцов. Как становятся они злее. Как в глазах их начинают плясать искорки холодного огня. Как хмурятся их брови и в немой, тихой решимости сжимаются кулаки.
А потом он и сам заметил, как сжимает собственные пальцы. Как его руки без его ведома превращаются в кулаки.
— Он был наш, — сказал, наконец, Селихов. — Наш замкомвзвода. Наш товарищ. И его убили. И мы не будем оплакивать его смерть. Мы сделаем так, чтобы каждый душман на этом склоне, каждый, кто причастен к тому, что сегодня произошло, тоже лёг в землю. Ну или отправился к своему Аллаху, если им так этого хочется. Сегодня, братцы, мы выполнили его последнюю волю — остались жить. И теперь вернём Диме долг — отомстим за него.
— Да! — крикнул вдруг Бычка. — Отомстим за нашего замкома!
После его выкрика несколько мгновений стояла мёртвая тишина. А потом кто-то подхватил:
— Отомстим!
И тут же отовсюду понеслись новые воодушевлённые, злые крики:
— Духи будут у нас землю жрать!
— Ну!
— Покажем им, что шурави дорого свои жизни отдают!
— Будем бить без жалости!
Муха даже и не заметил, как эти разрозненные крики бойцов смешались в едином порыве. Превратились в звонкий, яростный голос разведывательного взвода ММГ-4.
Тогда Муха встал с колена. Поднялся над мирно лежавшим Волковым.
— Он не дал им нас накрыть! — повысил голос Селихов, глядя Мухе прямо в глаза. — А мы теперь пойдём и накроем их всех! До последнего!
— До последнего! — подхватил слова Селихова нестройный хор молодых голосов.
— «Ветер один», — начал я тихо, — это «Ветер три». Мы на позиции. Наблюдаем логово противника. Приём.
Прошло около двух часов после того, как Муха, оставшийся дожидаться эвакуации раненых, отправил меня, Бычку и Смыкало в качестве разведывательной группы к месту, где, предположительно, гнездились душманы.
Местность тут была непростой. Широкая равнина ближе к горе, под которой сидел враг, начинала бугриться холмами, а потом и невысокими угловатыми скалами. А дальше — обрывалась сухим каньоном.
На той его стороне высилась душманская, красновато-серая гора.
— Вас понял, «Ветер три», — сквозь статические помехи и хрипение услышал я голос Мухи, — ничего не предпринимать. В бой не вступать ни при каких условиях. Ваша задача — убедиться в присутствии там противника. Далее — разведать входы в пещеры, подступы, господствующие высоты. А потом дожидаться нас. Как поняли? Приём.
Мы залегли недалеко от края каньона, в камнях под невысокой скалой с плоской вершиной.
Я сидел за большим валуном, сжимая в свободной руке бинокль. Бычка притаился немного дальше, примерно в полутора метрах справа от меня, за широким суховатым можжевеловым кустом. Боец направил ствол своего автомата вниз, к подножью горы. Бычка притих и сосредоточился, силясь высмотреть внизу хоть одну живую душу.
Смыкало же сидел за невысокой естественной стеной, примыкающей к горе. Время от времени выглядывая из своего укрытия, он сжимал свой автомат и бормотал себе что-то под нос. Насколько я мог слышать — бормотал матом.
— Понял тебя хорошо, «Ветер один». Задача — подтвердить присутствие врага, разведать входы в пещеры, подступы, господствующие вершины.
Если вести речь о входах, то разведывать было особо нечего. Метрах в тридцати над дном каньона зияло большое жерло пещеры. С правой стороны к ней бежала узкая дорожка серпантина, начинавшаяся где-то снизу. С левой — вход наполовину прикрывала большая скальная стена. Но рядом я не видел ни единой души.
— «Ветер один», — позвал я Муху, — как с подкреплением? Будет? Приём.
— Повторите, «Ветер три». Вас плохо слышно. Приём.
— Повторяю: подкрепление будет? Приём.
