Черепанов никак не прокомментировал слова Уткина. Только наградил его немного строгим взглядом. Я понимал — такой взгляд прапорщика означал, что незамысловатая солдатская похвала Уткина его смутила. Да только смущение на лице никак уж ни по чину старшине пограничной заставы. Вот он и скрыл его за притворной строгостью взгляда.
— В общем, — начал Черепанов, но осекся и прочистил горло, — отправляем тебя в путь подготовленным. С пустыми руками у нас с Шамабада отпускать не принято.
— Пусть будет, — улыбнулся мне Нарыв, — аптечка — всегда дело первое. Но мы будем надеяться, что она тебе никогда в жизни не пригодится.
— А как же Санек тогда секрет найдёт? — спросил Уткин каким-то обиженным тоном.
— Какой секрет? — спросил я с ухмылкой.
Черепанов тут же зыркнул на Уткина таким строгим взглядом, что Васька, что был выше старшины на полголовы, даже будто бы скуксился. Уменьшился и стал похожим на провинившегося школьника.
— Эх, Васька, — вздохнул Нарыв беззлобно, — голова твоя дубовая.
Уткин с видом нашкодившего щенка (очень крупного, надо сказать), спрятал от нас взгляд.
— Да ладно, братцы, — разулыбался я, — будем считать, что про секрет я ничего не слышал. А?
Погранцы переглянулись. Уткин смущённо заулыбался.
— Ну? Пора прощаться, — сказал я. — Пишите. Рассказывайте, как тут у вас служба идёт.
— Обязательно, — кивнул Нарыв.
— А мы же ещё свидимся. Свидимся же, да, Саня? — наивно задрал бровки Вася.
— Конечно, — сказал я.
— Как отслужим, я обязательно к тебе в гости, в Красную приеду. Чего там ехать-то? Всего каких-то триста километров от Краснодара!
Говорил Уткин на первый взгляд задорно и весело. Да только его по-детски наивная притворность никого не могла обмануть. Низковатый его басок то и дело срывался на октаву выше, а глаза поблёскивали от сдерживаемых изо всех сил эмоций.
— Приедешь. И я тебя обязательно познакомлю с моим братом Пашкой, — с добротой в голосе, подыграл я ему.
Потом посмотрел на Нарыва. Старший сержант казался спокойным. Столь же спокойной казалась и грусть, что стояла в его глазах. Губы искривились в горькой улыбке.
— Жаль ты в инструктора не пошёл, — сказал он с тёплой грустинкой в голосе. — Из тебя бы хороший собачник вышел.
— Ты приглядывай за Булатом, — сказал я и хлопнул Нарыва по плечу.
— А чего за ним приглядывать? — спросил Нарыв. — Он сейчас спокойный стал. Повзрослел. Возмужал. Понял будто, что это нормально, когда одни люди уходят, а другие приходят. Особенно тут, в армии.
— А ты всё равно приглядывай, — повторил я. — Чтобы он своего нового вожатого не сильно гонял.
— Обязательно, — повременив немного, ответил Нарыв.
Когда разъярённый старший наряда пограничной почты не выдержал и посигналил нам, я обернулся. Вздохнул. Потом сказал парням:
— Ну всё, братцы. Бывайте. И берегите себя.
Поочерёдно я обнялся сначала с Нарывом, потом с Уткиным. Мы крепко, до хруста, сжимали друг другу спины. Гулко хлопали по плечам и лопаткам. Уткин даже слезу пустил. Отвернулся, смущённо утирая глаз.
— Ну что, товарищ старшина, — я протянул Черепанову пятерню. — Поехал я.
Черепанов осмотрел мою руку. Потом столь же критически заглянул мне в глаза. А потом подошёл и тоже заключил в крепкие братские объятья.
— Служи как надо, Селихов, — сказал он, когда мы расцепились. — И давай, не позорь славного имени заставы. Понял?
— Так точно, товарищ старшина, — ухмыльнулся я Черепанову по-доброму. — Есть не позорить имени заставы.
А потом произошло то, чего я не ожидал больше всего. Я не удивился, если бы сержантик из пограничной почты выскочит на меня с кулаками. Не удивился, если бы прямо сейчас по заставе объявили команду «в ружье». Не удивился даже если бы началось душманское вторжение.
Но такая искренняя и добрая улыбка, которую показал мне Черепанов, действительно смогла меня удивить. Слишком не типичен был этот жест добродушия от упрямого и немного угрюмого прапорщика. Слишком странной такая улыбка казалась на его, словно бы высеченном из камня, острокостном лице.
И всё же, она была искренней. Столь же искренней, как Васькина слеза. Как тёплые Нарывовы слова.
И сейчас, в этот самый момент, я даже и не собирался скрывать от парней своего удивления. Сдержанного, но искреннего и приятного.
Всепоглощающий, низкий и вибрирующий рокот двигателей МИ-8 ощущался буквально всем телом.
Казалось, этот звук был осязаем, материален и заполнял собой всё пространство внутри фюзеляжа вертолёта. От него дрожали спина и грудь. Неприятно стучали суставы и зубы. В голове он звучал так, будто бы источник его был вовсе не снаружи. Будто двигатели ревели где-то в недрах мозга.
Внутри, под обшивкой вертолёта, пахло керосином, горячим маслом и разогретым солнцем, двигателями и вибрациями металлом. А ещё — человеческим потом.
Всё это вызывало у меня ностальгию.
