На нем был синий костюм, замшевые туфли и серая рубашка от «Тернбулл и Ассер». Запонки он прихватил с собой только одни, полковые. Серебряный парашют на малиновом фоне. Наверное, она не заметила.
Во многом он был старомоден. Он завидовал исследователям викторианских времен, потому что перед ними стояли ясные цели и потому что мир, который они открыли, и мир, куда они возвращались, различались очень сильно. А сейчас не осталось ничего определенного. Он не доверял эмоциям. Доверял только знаниям и долгу. Да, долгу. Его работа не всегда была ужасной. А когда была, он с ней справлялся. Он отличался гибким умом, умом человека будущего, который понимает, что лучшее, что он может сделать в этом запутанном настоящем, – помочь людям осознать, где они находятся, с исторической точки зрения. Они были примерно ровесниками.
– Ты служил в армии.
– Почему ты так думаешь?
– Потому. Во-первых, запонки. Татуировка. Я никогда не встречала мужчину, который складывает одежду и аккуратно ставит ботинки, прежде чем лечь в постель.
– Это было очень давно. Временное звание.
– По-моему, ты об это жалеешь.
– Иногда.
– Тебе приходилось прыгать из самолета?
– Да.
– Вау, – сказала она так же, как недавно он. Все-таки она не француженка.
Конечно же, она заметила запонки. Она видела его насквозь. И его принадлежность к шпионскому миру скоро станет очевидной, это только дело времени. Ложь, кражи, смерти, деспотичное начальство, хорошие мужчины и женщины, которые никогда не выйдут из этой игры.
Она не спросила, каково это – прыгать с парашютом, не спросила, что ему не понравилось в армии. Сказала:
– Я скажу кое-что по-немецки? Ты не против?
– Ни капельки. Я не знаю немецкого.
– Тогда слушай слова.
Она произнесла медленно и чисто:
– Durch den sich Vögel werfen, ist nicht der vertaute Raun, der did Gestacht dir steigert.
– Что-то про птицу.
– Это Рильке. Там, где летают птицы, не внутреннее пространство. Там все кажется яснее. Как-то так… Мне кажется, парашютисту это должно что-то сказать.
– Я уже много лет не прыгал, – уклончиво ответил он.
Они поговорили о супермоделях, панке и Кингс-роуд. Она рассказала о своем племяннике Бертране, Берте.
У них было не так много тем для разговора. Она не могла объяснить ему математику. Он обязан был прятаться за фальшивой личностью. Они радостно обсудили атрибуты Рождества и послушали мадригалы. И, только когда принесли мясо – официанты спешили, как ведомые звездой волхвы, несущие благовония, – она спросила об Африке:
– Расскажи мне о Французской Африке.
– Джибути, – ответил он не задумываясь.
– Где это?
– Между Эритреей и Сомалилендом.
Она кивнула.
– Там есть на что посмотреть. Столица – Джибути, она полуразрушена. Главную площадь переименовали, но все называют ее так же, как в колониальные времена. Нелегальные бары, где пьют французские легионеры, обложены мешками с песком для защиты от бомб, а проститутки демонстрируют себя открыто. Магазины рядом с главной площадью держат китайцы. Вертолет президента по вечерам летает над рынком. У всех есть мобильник с камерой и плеером. Многие забывают их выключить, входя в мечеть, поэтому молитвы прерываются звонками – иногда это религиозная музыка, иногда французский хип-хоп. По вечерам из пустыни приводят верблюдов, которых забьют на мясо, и афары срубают верблюду горб и пьют зеленую дрянь, которая у него внутри. Так же, как делали сотни лет до этого. Дома обычно сложены из булыжников или покрыты рекламой зубной пасты и мыла. Там так жарко, что даже с моря не дует ветер. И я не знаю, что там водится в воде, я не думал об этом, до того как встретил тебя. По-моему, в заливе Таджура живут тигровые акулы, а по берегам очень много вулканов. Сейсмически активный регион.
– Это французская территория?
