Его доверчивость, конечно, могла ее оттолкнуть, но у каждого близкого человека есть какие-то черты и мысли, которые далеки от тебя. У нее тоже был нелегкий жизненный опыт и сложные фантазии.
Она посмотрела ему в глаза:
– Мне сложно верить во что-то, что не способно эволюционировать. Почему ты считаешь Донна авторитетом?
Он задумался на мгновение:
– Благородство? Знания? – На ум пришла еще одна строчка: – «Но я ничего такого над собою не делал – как же вышло, что я являюсь собственным палачом?»
– Ты знаешь, почему на картинах никогда не бывает улыбающихся ангелов?
– Нет.
– Потому что они очень древние.
Ее работа заставляла ее ощущать важность воображения. Ей было интересно, как существовали ангелы до появления религии, и множество других мелочей. Ангелы – не супергерои. У них нет чувства юмора. Они безгрешны, идеальны, они не люди. Она видела вавилонскую глиняную шкатулку и ангела со сложенными крыльями, преклонившего колени в ней. Если бы она поднесла к шкатулке фонарик, как будто настраивая прожектор глубоководного аппарата, она бы разглядела в подробностях его плечи и спину. Ангел бы встал – в ее сознании он был огромного роста – и склонил бы голову. Она смотрела бы в лицо, оцарапанное метеоритами, и он медленно развернул бы крылья с густым оперением, размахом больше, чем у любого морского орла. А потом ангел снова опустился бы в шкатулку, а она ушла бы обратно в свою собственную жизнь, к Лондону, работе, счетам.
– Скажи мне что-нибудь ужасное, – попросила она.
– Зачем? Сейчас время веселиться.
– У нас очень мало этого времени. Это не причина?
– Тебя стошнит, – тихо сказал он.
– У меня крепкий желудок.
Он задумался. Он не был гидротехником. Он видел насилие. И творил его сам.
– Ну ладно, – сказал он наконец. – Еще один погребальный ритуал. Помнишь о племени луос, о котором я рассказывал? В лесах Найроби?
– Которых обгладывают гиены? Племя Барака Обамы?
– Да. Большинство из них живут в западной Кении, на берегах озера Виктория. Изолированные рыбацкие деревни до сих пор придерживаются традиций, кодифицированных задолго до объявления независимости в тексте под названием «Луо кити ги тубеге». Я его читал, поэтому знаю, что то, что я видел, было обычным делом. Мальчик утонул в тростниках, где стирают женщины и прячутся крокодилы. Он был горбун, слабенький, и ходил с трудом. Прежде чем его похоронили, ему разрезали горб. Семья заплатила за это козлами одному человеку. Вообще, все цены там считают в коровах, но коров ни у кого нет, слишком дорого. Рыба в озере кончилась, и ни у кого нет ни гроша.
Собралась вся деревня. Этот человек наточил топор. Мне казалось, что я смотрю казнь. Потом я увидел тело, лежащее на циновке лицом вниз, чтобы был виден горб. Толпа была грустна и одновременно напряжена: если бы человек с топором ошибся, горб перешел бы на его семью. А если бы все сделал правильно, озеро забрало бы проклятье. Он выпил бананового вина и взмахнул топором в воздухе. Потом ощупал позвоночник мальчика, ища нужную точку. И наконец, встал над телом и ударил топором. И горб раскрылся.
– А я ничего не видела сама, – сказала она после большой паузы. – Только в новостях.
Он адресовал ей вопросительный взгляд.
– С самого детства, – сказала она, – я рисовала корабль работорговцев, тонущий во время пересечения Атлантики.
– Сон?
– Нет. Серия литографий. Все время разные лица. Очень близко, иногда под странными углами. А начиналось все всегда одинаково. Боцман подходит к рабу с докрасна раскаленной цепью, вынутой из ведерка со смолой. Цепь слишком горячая, и он роняет ее на палубу. Палуба загорается. Рулевой бросает штурвал. Матросы задыхаются в дыму. Пузырится лак. Кричат рабы в трюме. Я редко их видела, а если и видела, то неясно, там слишком темно, только разинутые рты и блеск металла. Матросы спускают шлюпки. Они даже не думают о рабах. В трюм льется вода. Корабль исчезает в волнах. Знаешь, что было дальше?
– Не представляю.
– Ничего. Море. Таково мое небытие. Мой предок-раб утонул в Атлантическом океане, и я не родилась.
– Ну с австралийской ветвью твоей семьи все должно быть в порядке?
– Если только транспорт с преступниками не потонул, – она сказала это с австралийским акцентом. – Иногда мне кажется, что я заинтересовалась океаном, чтобы узнать, куда попали эти рабы. На какую глубину они ушли. С недавних пор все рисунки сделаны как бы издали. Уже не видны лица – только тела да рушащийся корабль. Теперь я иногда вижу сон о том, как листаю эти литографии на маленьком вокзале где-то, кажется в Аргентине. Там есть широкая река, равнина, виноградники и заснеженная гора Барилоче. Там всегда осень, листья прилипли к платформе, как марки, и я рассказываю историю этого корабля старику, который сидит рядом со мной.
Они оба получили по небольшому рождественскому подарку. Ей достался хрустальный кролик, ему – походный нож. Он заказал виски.
