Очередь была ее – ей выпало нырять утром, – но она откинулась назад и предоставила все команде. «Нотиль» нырял по сто раз в год, и приготовления к погружению давно стали рутиной. Аппарат промывали пресной водой, чтобы избежать коррозии, а потом тщательно все проверяли: клапаны, радиосвязь, компьютеры, поплавки по бортам, научные образцы в корзинах, бутылки с патрубками, камеры, тепловизоры и манипулятор, механическую руку, которая протянется вперед, чтобы взять очередной соскоб. Когда они проверяли освещение, ей показалось, что в ангаре приземлилось НЛО.
– Профессор Флиндерс? У нас все готово.
Она проверила загрузку. У нее был собственный контрольный список. Пробежавшись по нему, она улыбнулась:
– Отлично. Спасибо.
Она подарила им несколько бутылок вина, и они вышли из ангара, выпили и закурили. Небо, пронизанное золотыми прожилками, казалось огромной драгоценностью. Снаружи делали барбекю. Жарили рыбу, пойманную на лески с крючками, вывешенными по бортам. Она съела стейк из лосося, салат и багет и запила все это вином. Все говорили по-английски. Норвежский ученый разливал по стаканам аквавит. Сейчас бы ей в кого-нибудь влюбиться, сейчас, когда вокруг огромная, всеобъемлющая Арктика. Но она чувствовала себя только половиной целого и больше не интересовалась другими людьми.
Она сосредоточилась. Ей предстояло провести долгие часы под водой, и ей хотелось мыслить как можно четче.
Под палубой глубоководного аппарата был красный рычаг, который следовало потянуть в экстренном случае, чтобы произвести аварийный сброс поплавков и выбросить аппарат на поверхность. Погружение ни в коем случае не увеселительная прогулка. «Нотиль» мог застрять. Сломаться. Тогда ее поднимет вверх хлынувшая вода и ударит о верх аппарата. Холод запустит в ней тот же звериный рефлекс ныряния, который работает у тюленей. Сердце забьется медленнее, кровь зальется в грудную полость, чтобы уберечь легкие, и инстинктивное желание открыть рот и вдохнуть станет сильнее знания о неминуемой смерти. Она откроет рот, и гортань сожмется. Нос и горло заполнятся водой. Легкие закроются, и она умрет от ацидоза и гипоксии. Бледное утопление. Голова откинута назад, а в стеклянных, похожих на кукольные, глазах застыл ужас.
Саиф приобрел привычку по вечерам лежать рядом с Джеймсом и разговаривать. Наиболее красноречивое его выступление касалось планов постройки в Джидде самых высоких зданий в мире.
– Ты бывал в Нью-Йорке?
– Да, – ответил Джеймс.
– Будет лучше. В два раза выше башен-близнецов! Такой чистоты в мире еще не бывало. Ислам и будущее смешаются в небе. В лифтах будут читать религиозные стихи. Можно будет посмотреть на закат на первом этаже, а потом подняться наверх и посмотреть его снова.
В основном Саиф проповедовал мученичество.
– Я надеюсь скоро умереть, – он высосал шкурку манго. – Я хочу этого. Думаю, тебя тоже убьют. Именно поэтому я хочу обратить тебя в ислам.
– Нет, – твердо сказал Джеймс.
Не было ни одного шанса, что он примет ислам. Это был вопрос даже не веры, а всего устройства жизни. Человек живет три раза по двадцать лет и еще десять – меньше, чем кит, меньше, чем австралийский ерш, и единственный способ примириться с собственной смертностью – сделать что-то, что переживет тебя. Поле, очищенное от камней, ювелирный шедевр, памятник, машину. Каждый человек верен тому, что знает. Даже бродяги борются за свою жизнь. Жизнь казалась слишком короткой, чтобы отрекаться от англиканского приходского храма, когда-то католического, с могилами рыцарей, подушечками для коленопреклонения, цветочными гирляндами и медным аналоем в форме орла. Тишина таких мест – древние ворота, кладбище, луг, болото – давала ему чувство принадлежности. Он был верен им. Слишком поздно отрицать английский канон, от Чосера до Диккенса, поэтов Первой мировой войны, Грэма Грина, стучащего на машинке в тумане и мороси… Он уже говорил это раньше, офицер разведки, путешествующий по всему миру, говорящий по-арабски, много читающий: если его призывали крестовые походы – а Саиф звал к обратному – он становился крестоносцем. Если ему придется погибнуть от рук фанатиков, он хотел бы остаться с теми, кого любил и кто любил его.
Вокруг них летали птицы, блестели серебристые плавники тарпонов, бродили слоны. Шумел прилив. Если везло, шел дождь. Сам собой вставал вопрос рая. Саиф не говорил о встречах с гуриями для тех, кто принял мученическую смерть в Рамадан (к которой готовился и он сам), зато рассказывал о соловьях, благоухающих цветах, зеленых лугах. Рай был персидский и совершенно неубедительный, тем более в передаче саудийца, который из всех садов мира видел только полоски травы на задворках отелей и офисных зданий Джидды и Эр-Рияда, которые перед рассветом поливали сточными водами. Саиф, лев, был гораздо счастливее в вади, где ел верблюжье мясо, поскольку жизнь там была намного спокойнее. Молитвенный коврик и песок и дни, постепенно нагревающиеся и остывающие.
