Этьен запустил бортовой движитель. Они погружались все ниже и ниже. Вода смыкалась над головой. Шестьсот семь метров… шестьсот тридцать четыре… вышли из мезопелагического слоя… вошли в батипелагический. Когда-то юрисдикция государства распространялась на глубину в пять фатомов, до корабельного киля, до якоря. Поле Энки лежало на глубине три тысячи сто тридцать три метра – тысяча семьсот сорок один фатом.
Шар был слишком мал, чтобы встать. Через час у нее затекли ноги. Она стерла скопившуюся от дыхания влагу с окна и выглянула наружу. Оставался еще час спуска.
– Этьен, не могли бы вы выключить свет? – попросил Петер.
– Весь?
– Да, пожалуйста.
Все человеческое исчезло, осталась только подсветка выключателей и тревожной кнопки. Вода ожила, засветились биолюминесцентные рыбы и угри. Сальпа и медузы закружились в почти дискотечных огнях, когда «Нотиль» их задел. Здесь, внизу, все переговаривалось с помощью света: это самая распространенная форма коммуникации на планете. У самых слабых рыб самые яркие фонарики. На одной рыбе была целая кольчуга из серебряных цепочек, отражающих свет. Еще один способ защиты – прозрачность. То есть испускание красного света, чтобы казаться черным и стать невидимым. Или можно наполнить желудок чернилами и исчезнуть таким образом, как будто проглотив магическое кольцо.
На этой глубине они двигались медленнее. Как в песне Рэя Чарльза, которая как раз играла. Вот и мы, она снова в городе…
– Это ты, Дэнни, – сказал Петер.
– Тебе виднее.
Темнота была такой непроглядной, что она вспомнила о летних сумерках в Лондоне.
Они погружались.
– Можно включить свет? – попросил Петер.
– Конечно, – отозвался Этьен.
Все засветилось. Сверкнул значок с золотым дельфином на шапочке Этьена.
Шар скрипел. В микрофонах слышалось потустороннее завывание, стуки, плач, крики, вопли и выстрелы. Стенки замерзали и на ощупь становились влажными. Она почувствовала запах мужчин – наверняка они почувствовали ее запах. Стерла конденсат с иллюминатора локтем. Девятьсот двадцать один метр… Тысяча сорок три…
– По левому борту! Люминесцентные кальмары! – крикнул Петер.
Они нависли над монитором. Она увеличила изображение с камеры.
– А ты прав.
Белые кальмары были как будто инкрустированы изумрудами и аметистами. Огромный сапфировый глаз разглядывал их, а крошечный глазок прятался глубоко в теле, как гениталии. Они плыли под углом сорок пять градусов, чтобы использовать оба глаза.
Петер был тонкий и гибкий, с вьющимися волосами – активист движения «зеленых». Этьен обладал классической внешностью и римским носом. Священнослужитель, пребывающий в полном восторге от жизни или от самого себя.
– Думаю, ты можешь представить мертвого кита, тонущего прямо перед нашим окном. Он падает резко вниз, вот так, – он показал рукой, – какой пир для обитателей глубин! Только подумай о массе червяков и вшей в желудке!
Тысяча восемьсот тридцать метров… тридцать два… Если бы над ними затонула вся Британия, пик Бен-Невис не увидел бы дневного света.
Мимо проплыли медузы с прозрачными пульсирующими желудками. Океан был голоден. Пасть. Могила.
У клюворыла случился сердечный приступ в Лигурийском море, и он умер. Он утонул, и его голова раскололась о стенки подводного каньона. Щеки тут же облепили бактерии. Червяки, крабы-пауки и все прочие создания, способные прокормиться одним позвонком. Большеротый угорь может за минуту сожрать вес, равный своему собственному, а потом неделями ничего не есть.
Глаз одной рыбы занимал половину головы. Другая рыба была смертельно бледной, и ее морда выглядела как губка, которую истыкали карандашом. Каждая дыра была датчиком, отслеживающим любое движение рядом.
«Нотиль» остановился в холодном слое воды. Перевернулся килем кверху, выровнялся, вздрогнул и снова пошел вниз. Термальные слои – как лестница, идущая вниз. Подумав о термальных слоях, она представила себе литографию с кораблем работорговцев, застрявшим в одном таком слое и не способном погрузиться ниже, вечно несомом куда-то Североатлантическим течением. Огни залило водой, стволы орудий и легкие полны водой, а души моряков живы.
– Страшно, – сказал Петер. Они говорили о глубине. – Я имею в виду, что ад вполне может находиться здесь. Это предопределено эволюцией.
Этьен полагал, что – если говорить в геологических терминах – человек считается короткоживущим видом.
– Мы вредные. Мы очень быстрые. Такие макароны для эволюции.
– Лапша быстрого приготовления, – предложила она.
Если планета продолжит вращаться, если на ней будет вода, глубина останется прежней до конца времен. Мгновенно приготовленная и мгновенно исчезнувшая. Если бы человек хоть как-то осознавал масштабы, он бы умер от стыда. Его спасение в том, что он все отрицает. Ей самой казалось, что
