Погружение полностью

«Киев поразили как громом плакаты с фотографиями тридцати трех зверски замученных офицеров. Невероятно истерзанными были эти офицеры. Я видел целые партии расстрелянных большевиками, сложенных, как дрова в погребах, в одной из больниц Москвы. Но это были все только расстрелянные люди. Здесь же я увидел другое. Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше, чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза, отрезанные уши и носы, вырезанные языки, приколотые к груди вместо Георгиевских крестов, разрезанные животы, кишки, повешенные на шею, положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве – тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии… Много было убито офицеров, находившихся на излечении в госпиталях. Свалочные места были буквально забиты офицерскими трупами. На второй день после вторжения Петлюры мне сообщили, что анатомический театр на Фундуклеевской улице завален трупами, что ночью привезли туда 163 офицера. Господи, что я увидел! На столах пяти залов были сложены трупы жестоко, зверски, садистски, изуверски замученных! Ни одного расстрелянного или просто убитого, все – со следами чудовищных пыток. … И почти у всех головы отрублены. У многих оставалась только шея с частью подбородка, у некоторых – распороты животы…»

…В марте 1920-го части белого атамана Анненкова под ударами красных отходили к китайской границе в Семиречье. Здесь он разбил временный лагерь у перевала Сельке. Вместе с анненковцами шли и семьи белых офицеров – женщины, девушки, дети. Анненков отдал два приказа. Первый – офицерам с семьями эвакуироваться в Китай. Второй – перебить всех уходящих офицеров, а женщин отдать своим казакам. Так славные борцы с коммунистами, нажравшись спиртного, и сделали. Женщин раздевали и насиловали скопом. Потом рубили шашками или подвергали таким истязаниям, перед которыми блекнут фантазии маркиза де Сада. Тела женщин потом нашли с отрубленными руками, распоротыми животами, с раскинутыми ногами и истерзанными половыми органами…

О зверствах белых и красных в ту войну написано немало. И о том, как белые тысячами топили людей в реках, и как чекисты делали белым клизмы из толченого стекла. Но это еще можно хоть как-то объяснить взаимным ожесточением. А в случае с Анненковым садистски расправились со своими же, с белыми офицерами и их семьями! Со своими же!!! Вот вам – картина полного распада старого русского общества. Вот – чудовища, которые выросли за «сусально-слащавой» картинкой «России, которую мы потеряли». Вот картина чубатых полуграмотных казаков, которые «отрываются» на семьях «их благородий», европейски образованных офицеров. Белые казаки не считали белых офицеров своими…

Ужас «Хиросимы семнадцатого года» глубоко потряс умы, вызывая подчас вывернутые, патологически-злобные реакции. Вот как описывал рабочую демонстрацию 25 февраля 1918 года в Москве поэт Иван Бунин:

«…Знамена, плакаты, музыка – и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: – Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин – все, как на подбор, преступные… Римляне ставили на лица своих каторжников клейма… На эти же лица ничего не надо ставить – и без всякого клейма все видно…И Азия, Азия – солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой. Восточный крик, говор… Даже и по цвету лица желтые, и мышиные волосы! У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие…»

Уже из Одессы Бунин пишет:

«А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, – сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме! Весь, мурома, чудь белоглазая…»