— Простите, друзья, — виновато промолвил Скрипач. — Все деньги мы отдали людям Овайля.
— Правильно, — в один голос откликнулись Стрелок и Рыжий Плут, а Плясунья добавила:
— Мы не пропадем. Садитесь и ешьте, рассказывать будете потом.
И в хижине начался самый настоящий пир. Истекало соком мясо, положенное на ломти мягкого белого хлеба с чудесной золотистой корочкой. Аппетитно хрустел на зубах лук. Густой запах жареных грибов способен был вызвать муки голода и у сытого.
Когда же на столе остались лишь хлебные крошки да капли жира, Флейтист рассказал о путешествии в город.
— Мы разыскали Овайля. Дела плохи. Двух человек из труппы затоптали во время паники. Сам Овайль болен: упал и повредил плечо, вывих вправили, но он не может оправиться от потрясения. Сгорели все три фургона, декорации, костюмы, парики…
Плясунья не то всхлипнула, не то вздохнула. Флейтист посмотрел на нее.
— А то, что не сгорело — растащили.
— Как? — не поверила Плясунья.
— Пока актеры разыскивали друг друга, проворные горожане поживились их имуществом.
— Всему же есть предел, — пробормотал Рыжий Плут.
Стрелок сумрачно покачал головой.
— Никогда такого не было, — промолвила Плясунья. — Помню, у кого дом горел — всем миром тушили, помогали погорельцам, кто чем мог: один ложки несет, другие скамью тащат, третьи к себе детей уводят — обогреть, накормить… Чтобы украсть у погорельца… волчье сердце должно в груди биться.
— Вот оно, — тихо проговорил Стрелок. — Об этом Менестрель предупреждал. С добрыми людьми никаким магистрам не справиться. Если каждый живет по совести — ни один магистр не войдет в силу. Ничего сделать не сможет. Ни в ком не найдет поддержки… А теперь Магистру раздолье…
— Что же Овайль? — спросила Плясунья. — Где он сейчас?
— Нашлись добрые люди, приютили.
— Не понимаю, что происходит, — удивился Рыжий Плут. — Никогда актеров не трогали. Или указ какой появился?
— Ничего подобного! — воскликнули в один голос Флейтист и Скрипач и, разгорячившись, заговорили, перебивая друг друга.
— Сейчас в самом городе идет представление…
— Прямо на центральной площади…
— О какой-то девице, влюбившейся в оборотня…
— Актеры на четвереньках ползают, катаются по помосту и воют звериными голосами…
— Что же они этим хотят сказать? — удивилась Плясунья.
— Мол, это естественно — иметь в сердце оборотня. Он сидит в каждом, хоть клык да покажет, хоть глазом да сверкнет… Стыдиться этого не нужно. И бороться не нужно. Напротив, надо оборотня лелеять, он часть тебя самого, ненаглядного…
— Научились прятать смысл за красивыми словами, — вздохнула Плясунья. — Постесняются сказать — лелеять собственную трусость, подлость… Или — лелеять жадность, похоть… А лелеять в себе оборотня — сказать можно, как звучит! Ладно… Что думает делать Овайль?
— Он подавлен, — медленно проговорил Флейтист. — Впрочем, насколько я знаю, он не их тех, кто всю оставшуюся жизнь будет сетовать на судьбу и рвать на себе волосы. Кое-кто, конечно, из актеров от него сбежит, но появятся и новые. Мы еще услышим о труппе Овайля.
— Кто-то предложил Овайлю отправиться в Бархазу, — добавил Скрипач, — передохнуть, набраться сил, поднакопить денег… Старик отказался. «Мне нечего сказать бархазцам», — заявил он.
— Может, и есть что сказать, — перебил Флейтист, — да важнее быть услышанным здесь… Мы объяснили, что уходим в столицу.
— Овайль не просил нас остаться? — заволновалась Плясунья.
Скрипач отрицательно мотнул головой.
— Он и денег не хотел брать, — сообщил Флейтист. — Мы потихоньку ссыпали монеты в его мешок… Здесь от нас толку не будет. Едва Овайль встанет на ноги, он сам поможет и себе, и своим людям.
— Тогда — в дорогу. В ближайшем городе дадим представление…
— Если получится, — осторожно промолвил Флейтист.
Рыжий Плут пожал плечами. С голоду они не умрут, пока рядом он сам да Стрелок.
Две недели путешествия из Арча в столицу пролетели незаметно. Шагалось легко, серо-желтая лента дороги миля за милей убегала назад. Пригревало солнце, лес на глазах менял зеленый убор на золотой; ни разу за это время не сгустились тучи, не задули злые северные ветры. Босые ноги Плясуньи весело шлепали по пыли, — пока стояли теплые дни, обувь следовало поберечь. Иногда Стрелок подсаживал ее на своего коня. Одна из актерских лошаденок везла тюки с уцелевшим добром, на другой по очереди ехали музыканты и Рыжий Плут. Как-то раз в маленькой деревеньке в награду за представление актерам предложили вместо денег новенькую телегу, светлую, еще хранившую запах смолы. Плясунье гораздо больше нравилось ехать в телеге, чем верхом, особенно когда рядом на тюки с одеждой присаживался Скрипач и наигрывал мелодии, такие веселые и легкие, что ноги просились в пляс. Эти мелодии придавали сил, утешали, когда случались какие-нибудь неприятности. Например, когда в Милипе — небольшом городке, расположенном на полпути от Арча до столицы, — им не удалось дать представление. Нет, стражники охотно соглашались пропустить в город Плясунью и музыкантов, только предупредили:
— Если публику потешить захотите — придется платить.
