Сама Гильда — крупная, чуть медлительная в движениях девушка, с двумя длинными черными косами — отличалась таким спокойным и безмятежным нравом, что к ней слова «сердечный трепет» и применить-то нельзя было. Это заставляло отца тревожиться, найдет ли она себе мужа. Гильду этот вопрос не занимал. Глядя, как уверенно, плавно движется она по комнате — расставляет тарелки, нарезает крупными ломтями хлеб и окорок, разводит огонь в очаге, — можно было догадаться, что таким же образом она мечтает провести всю жизнь. Хлопотать по дому, расписывать глиняную посуду — это было любимым ее занятием. Стрелок видел, каким сосредоточенным становилось ее простодушное лицо, стоило Гильде взять в руки кисть, какие точные движения совершали мягкие белые пальцы. Какие диковинные цветы и животные появлялись, превращая глиняные горшки и кувшины в драгоценные сосуды. Когда обед подавали в посуде, расписанной Гильдой, он казался вдвое вкуснее.
Невозможно было представить, чтобы Гильда оставила свой дом, посуду и краски. «Если она и выйдет замуж, — посмеивался Стрелок, — так одним способом. Распахнется дверь, кто-то израненный ввалится в дом, рухнет на пол и взмолится: „Пить!“ Пока он будет болен, Гильда позаботится о нем. А когда поправится… Если не окажется последним глупцом, останется здесь на всю жизнь».
Гильда, хоть уже и обедала, вежливо присела с гостями за стол. Вечно голодные бродяги смели все подчистую. Осведомившись, желают ли они еще чего-нибудь, и выслушав благодарный отказ, Гильда увела Плясунью к себе — умыться и отдохнуть.
Мужчины остались одни. Вытянувшись на скамьях, в полудреме или неспешных разговорах провели остаток дня — блаженного дня безделья.
Вечером, когда сквозь цветные стекла не проникало в комнату уже ни капли света, когда весело заплясали в очаге языки пламени, когда хозяин закрыл лавку и присоединился к гостям, а Гильда накрыла стол снова, заговорили о деле. Плясунья извлекла из потайного кармана на платье золотой перстень, и Стрелок посвятил Оружейника в их планы. Гильда присутствовала при разговоре — Стрелок знал, что девушка не болтлива.
Оружейник выслушал, не перебивая. Взвесил на ладони перстень. Сказал, хмурясь:
— Подходящие доспехи я вам добуду.
— Это нас не спасет. — Стрелок задумчиво постукивал пальцами по столу. — Мой конь великолепен, но вчетвером на него не сесть. А на клячах, подобных актерским, королевские посланцы не ездят.
Актеры и Плут растерянно переглянулись. О такой простой и, казалось бы, очевидной вещи они не подумали и теперь вопрошающе посматривали на Стрелка. Оружейник мысленно подсчитывал сбережения.
— Пожалуй, одного коня… — начал он.
Стрелок быстро положил руку ему на плечо:
— Тут можно головы лишиться. Мы переночуем и уйдем в лес, выждем…
— Еще что скажешь? — спросил Оружейник. В голосе прорвались гневные нотки.
— У тебя дочь, — упорствовал Стрелок. — Ты не можешь рисковать.
Гильда, сидевшая на корточках у очага, поднялась и неторопливо подошла к столу.
— Я всегда гордилась отцом, — промолвила она. — Хочу гордиться и впредь.
Оружейник взглянул на дочь почти весело и обратился к Стрелку:
— Нынче времена такие… Как в старых сказках: либо честь спасать, либо голову.
Утром Плясунья вбежала в трапезную с таким выражением лица, что мужчины, уже принявшиеся за еду, отложили ложки и молча уставились на нее.
— Там кони, — сказала Плясунья.
Актеры переглянулись и снова воззрились на нее.
— Какие кони? Где? — спросил Стрелок.
Плясунья, как истая женщина, взялась объяснять с самого начала, все по порядку:
— Я проснулась рано и решила до завтрака проведать наших лошадей. Пока я умылась и оделась, стало уже не так рано, но я все равно спустилась. А там, в стойле, — два прекрасных скакуна…
— Что ты… — начал Стрелок и, оборвав себя, обернулся к хозяину: — Твоя работа?
Оружейник только беспомощно руками развел: мол, к данному чуду непричастен.
— Взгляните сами, — предложила Плясунья.
Мужчины сбежали по лестнице вслед за Плясуньей. Наверху осталась одна Гильда. Смела со стола крошки, высыпала за окно — птицам. Поправила нарядные покрывала на скамьях. Сложила аккуратной стопкой тарелки и унесла вниз, в кухню, — мыть. Когда она вновь поднялась в трапезную, там стояли гости и, возбужденно размахивая руками, пытались уверить ее отца, будто волшебство совершил он. Оружейник отнекивался, но ему не верили.
— Никто чужой о нашей беде не знал. Лошадей добыл кто-то из домашних, — твердил Стрелок.
— Вспомнила! — воскликнула Плясунья. — Утром меня разбудил стук захлопнувшейся двери. Кто выходил поутру, тот и привел коней.
— Ничего подобного! — горячился Оружейник. — Вечером я сам задвинул засов на входной двери, и, когда поднялся утром, дверь была заперта. Дочка, — хозяин обернулся к Гильде, — ты никому дверей не открывала?
Гильда улыбнулась:
— Открывала.
— Кому? — задохнулся от изумления Оружейник.
— Не скажу.
Она достала горшочки с красками, кисточки, глиняный кувшин — обожженный, но еще не глазурованный — и как ни в чем не бывало уселась к распахнутому окну — расписывать.
