— Да. Он, пожалуй, был последним настоящим коммунистом. Он верил в то, что люди способны добиться гораздо большего, не конкурируя друг с другом, а действуя сообща. Он доказывал, что конкуренция между людьми противоестественна, и на ней невозможно построить стабильное общество. Он также утверждал, что обе существовавшие тогда экономические модели — что катонийская, что алларийская — упрощали человеческую природу и не учитывали внешние факторы, а значит, не обладали достаточно хорошей предсказательной силой. Более того, он считал все тогдашние учения о человеческой психологии догматичными и ненаучными. Для того, чтобы объяснить существовавшее положение вещей, учитель Сириус пытался выделить то, что разделяет людей и то, что их объединяет. Так, например, твердые убеждения — догмы — он считал одним из главных разделяющих факторов. Люди часто бьются за свои убеждения лишь потому, что как дети стыдятся признать свою неправоту, даже если она очевидна. «Но не ошибок нужно бояться, а неспособности их признать», — говорил учитель Сириус, и так теперь учат во всех пришельских школах.
— Я всегда думала, что твердые убеждения, наоборот, объединяют, если конечно они общие.
— «Если конечно!» Именно, если они общие, но не бывает одинаковых людей, и потому не может быть одинаковых убеждений. Каждый человек заблуждается по-своему.
— Хорошо, но если убеждения разделяют, то что тогда объединяет?
— Две вещи: во-первых, объективные истины — те, что доказаны научно, то есть те, чья истинность не зависит от нашего к ним отношения. Они неподвластны нам и никогда не будут, и в этом все люди равны.
— А как определить объективна ли истина?
— Объективная истина всегда опровержима. Если кто-то что-то утверждает, спроси его: «Что нужно сделать, чтобы опровергнуть это?» Если не существует ни одного гипотетического эксперимента, в котором утверждение может быть опровергнуто, значит, мы имеем дело с догмой. Любая научная теория имеет способы опровержения самой себя, в противном случае она ненаучна.
— Не понимаю. Если любое научное знание может быть опровергнуто, то, как мы можем быть уверены в нем?
— Надежность научного знания в том и заключается, что пройдя множество проверок, способных его опровергнуть оно остается истинным, а если какой-то эксперимент его опровергает — не беда — одной ложной теорий становится меньше.
— Ну хорошо, — согласилась Джута, так до конца и не поняв мысли Лея. — А что второе?
— Второе — наши животные инстинкты, которые одинаковы у нас хотя бы потому, что мы все относимся к одному биологическому виду.
— Животные инстинкты? — переспросила Джута, скривив лицо так, как будто говорит о чем-то мерзком.
— Да-да. Давно доказано, что невозможно построить этическую систему, руководствуясь одними лишь рациональными доводами.
— Что это значит?
— Это значит, что ты никогда не объяснишь рационально, почему один человек не должен убивать другого. Мораль не может быть объективной, потому что объективной морали не существует. Объективно не важно как люди живут, и если вдруг они исчезнут, исчезнет и мораль, а все объективные истины сохранятся. Совесть — это то, что нам подсказывает инстинкт, то, что определяется нашей принадлежностью к биологическому виду.
— Получается, поддаваться инстинкту — это хорошо?
— Не всегда, — улыбнувшись, ответил Лей. — Но, действуя по инстинкту, ты поступаешь так, как поступали твои предки тысячи лет, и это позволило им выжить.
— Так почему же все-таки пришельцы решили лететь на Фокос?
