– Да, ему отец оставил мало ума. Но гораздо больше оленей. Гораздо больше!
Наступило молчание.
– А если я откажусь и уйду к Эгги? Ты разорвёшь меня и разбросаешь по окрестностям?
– Нет, Тала. Ты же моя единственная дочь. Но я надену на голову Эгги свою Шапку…
– Нет!
– Мой зять не сможет отказать мне…
– Нет!
– Все беды и болезни, что собрала моя Шапка за мою шаманскую жизнь, обрушатся на бедную голову Эгги…
– Нет!
– А его отец умрёт, если попытается бороться со мной…
– Нет!
– И его слепая и хромая мать останется одна с сумасшедшим сыном!
– Нет!!!
Айгок подождал, пока Тала не перестала всхлипывать.
– Ты выйдешь замуж за Хояммэ?
– …Да.
– Ну, вот, теперь я слышу голос разумной и послушной дочери. Когда закончится Месяц Ложного Солнца, будет свадьба.
В общем, не так уж и много было слёз и криков, подумал Айгок. И это подозрительно!
Отец и дочь сидели на поваленном дереве спиной друг к другу, как принято у нымыланов, когда они ведут тяжёлый для обоих разговор…»
Пойгн, согнувшись, вышел из «яяны». Обычное декабрьское утро – темень и мороз.
Хорошо, что здесь не было ветра. Высокая скала Правой Ноги прикрывала с севера и востока «яяны» – этим древним словом забойщики оленей в шутку называли свои жилые вагончики.
Над долиной ручья небо уже посветлело. Ручей огибал поросший кедровым стлаником холм – Маленькую Грудь – и впадал в быстрый Вэемлен недалеко от его устья. За Маленькой Грудью поднимались дымы села.
На юге, за устьем Вэемлена, в море выдавалась скалистыми обрывами огромная Левая Нога, отсюда похожая на медведя, вцепившегося зубами в ледовую гладь.
На длинной косе между Правой Ногой и устьем стоял ряд серебристых рефрижераторных контейнеров, сейчас забитых четвертями оленьих туш. Рядом с ними крутил лопастями «ветряк». При таком морозе рефрижераторы не нуждались в электроэнергии, и та по кабелю подавалась к вагончикам забойщиков оленей – на обогрев и освещение.
К Пойгну подбежала белая олениха, приведшая сюда, на убойный пункт, тысячное стадо. Конечно, теперь её тревожили одиночество, запах крови и тявканье лис где-то в темноте. Бедная… Олениха стала жадно лизать снег, пропитанный мочой Пойгна. Хорошо, расслабленно подумал Пойгн, можно не опасаться, что тебя, стоящего в характерной позе, затопчут охочие до соли олени…
Пойгн сделал глубокий выдох, вытесняя из груди остатки копоти «яяны» и вчерашнего табачного дыма, которым надышался среди гостей. И с наслаждением омыл лёгкие чистым морозным воздухом.
Вчера сидели до глубокой ночи, что Пойгну не очень-то и нравилось. Но не отправишь же насильно спать гостей, приехавших за полторы тысячи вёрст. И к тому же партнёров, хоть и с глупым «милгитским» обычаем – при всяком удобном случае обильно наедаться, запивая еду водкой.
Однако тысяча оленей в убойном весе со всех трёх оленеводческих звеньев Вэемлена того стоила. Отдельно языки – их сегодня же погрузят в вертолёт и увезут для гурманов. Плюс пенисы и рога – из них всеядные китайцы сделают лекарства от старости и для мужской силы…
Как и все чавчувены и нымыланы, Пойгн обычно не употреблял спиртного. И считал нелепым наедаться до отвала – ведь всё равно не пойдёт впрок.
К тому же любая еда обычно означает чью-то смерть.
Поэтому вэемленцы – как оленеводы чавчувены, так и рыболовы нымыланы, – продавали на еду только предварительно умерщвлённых ими самими оленей и рыбу. Тем самым оберегая других от греха убийства живого существа. И неважно, что «милгитам» это невдомёк…
– Вот ты, Пантелей, классный мужик, а живёшь тут – чуть ли не в землянке, – кричал вчера один из «них». – Давай к нам, ты всё про оленей и рыбу знаешь!
– Настоящее дело – здесь, – возмущался Пойгн. – Мы – хранители! Случится что-нибудь у вас – вымрете или перебьёте друг друга. А мы останемся. Надо же кому-то начинать всё сначала…
Теперь, утром, Пойгну было стыдно за вчерашнюю горячность.
Были ведь и другие «милгиты». Учёные, врачи, писатели. Книгу одного из них Пойгн как раз и читал. Было ясно, что написавший её побывал в Вэемлене и хорошо его изучил. Давно – Пойгн тогда был ещё маленьким ребенком и не запомнил этого чужака. Да и чужак ли он?
Пойгн поспешил в «яяну». Скоро уезжать, и хочется ещё почитать книгу – та входила в инвентарную опись вагончика и не подлежала выносу.
«… – Мама, Тала не может быть моей женой!
Эгги соскользнул на пол с крыши яяны по бревну-лестнице.
– Так… Что она сказала?
– Сказала, что… ей нужно продолжить род Айгоков.
– Так… А ты ей не пара. Точнее, мы не пара Айгоку.
– Да. Отец отдаёт её за Хояммэ.
– О-о! Точнее, за его оленей… А что она ещё сказала?
– Сказала, что не хочет выходить за Хояммэ. Но не может идти против отца…
– Продолжай.
– И мы не сможем защитить её… И себя.
– Так… Значит, Айгок запугивал её. Как это на него похоже!
– Но, может быть, если мы с Талой убежим, он простит нас?
– Нет, Эгги. Не простит… Ни вас, ни нас с твоим отцом. И убегать нельзя. Вы нигде не найдёте пристанища. Айгок – как старая росомаха – упрям и жесток…
Тына помолчала.
– Неужели это духи хотят соединить мой род с его родом?! – тихо произнесла она.
– О чём ты, мама? Не очень-то они хотят!
