– Его звали Тавелли, и он не был крылатым, – тихо продолжил Атто. – Так, музыкантишка, которого манило небо.
Он неспешно зашагал вперед. Покачивалась на его спине Мирра – может, тоже слушала разговор. Дорога была желтоватой и пыльной, кое-где покрытой редкими пучками травы вперемежку с упрямыми белыми цветами. Асин шла чуть позади, то и дело оборачиваясь на брошенную ленту. Она бы подняла ее, такую печальную, отряхнула бы, намотала бы на запястье. Но вернуться – значит в очередной раз согласиться, без слов сказав: «Я никогда не поймаю океан. Я никогда не сойду с ума из-за друга. Я никогда не буду как мама».
– Асин? – окликнул Атто, заметив, что она совсем отстала.
Стараясь не расплакаться, Асин впилась ногтями себе в ладони и часто закивала. Сделала нетвердый шаг, еще один – и застыла. Атто ударил оземь ботинком, подняв мутные клубы пыли, и попытался изобразить улыбку, отчего лицо, покрытое шрамами, стало казаться бумажным, измятым, отталкивающим. Ему совсем не шла улыбка. Но Асин отшвырнула подальше неправильную мысль – такие частенько посещали залетными птицами ее голову, а она гоняла их невидимой метлой, порой слишком живо представляя это.
– Его звали Тавелли, – повторила Асин, давая понять, что внимательно слушала. Она отмерла, пошевелив напряженными руками, и наконец поравнялась с Атто.
– Тавелли, как дудочка, состоящая из множества трубок, – пояснил он.
– Она правда так зовется? – Асин удивленно вскинула брови, уцепившись, как Мирра, за не самый нужный в этой истории факт.
– Да вроде как. Он рыжий был, с нелепой такой бороденкой. И с голосом церковного проповедника, который убеждает, что деньги не ему в карман пойдут, а богу. Сдались они ему, – хохотнул он.
Вспомнилась вдруг одна из рубашек Вальдекриза, на манжете которой были солнце и волны. Асин присмотрелась к одежде Атто, но не нашла и намека на то, что ему нужна помощь богов. Возможно, он рассчитывал только на себя. Да и нужна ли демону, росшему без отца и матери, хоть чья-то любовь и забота? Асин семенила рядом, временами отставая, когда сердце вновь начинало ритмично барабанить в ушах, и без всякого стеснения разглядывала Атто, – искала в нем хоть что-то от рожденных самой тьмой существ. Как писали на страницах новых книг, у демонов были красивые голоса и злые глаза. Они меняли формы и имена, лгали – и ложь их ядом разъедала человека изнутри. Удивившись, Асин подумала даже, что под это описание куда больше подходит Вальдекриз. Или – сердце ухнуло вниз – ее поймавшая океан мама, чужая и непонятная.
– Один он, Тавелли, – продолжил Атто, будто Асин успела напрочь позабыть это имя, – терпел меня. И иногда высказывал вслух то, что обо мне думает. «Ты, – говорил, – не демон. Не демон. А властолюбивый самодур». Во как.
– Властолюбивый самодур! – воскликнула Мирра.
– Я его за ворот хватал, об землю – оп! «Сперва, – говорю, – докажи, что чего-то стоишь. Потом только болтай».
– А он? – спросила Асин, вновь обернувшись, но лента-змейка пропала за очередным поворотом.
– Пытался доказать. Раз за, – Атто выругался, мотнув головой: слова вновь стали вдруг даваться ему с большим трудом, – разом. Тощий мальчик.
– Тщедушный! – подсказала Мирра.
– Я его порой бросал в пекло самое, а ему, дураку, везло. Ни царапины на раздражающе румяном лице. Ни единой, Асин. Ножки-то дрожат, а он стоит и знай себе улыбается. – Он цокнул языком и скривился, будто прямо сейчас представил себе Тавелли, рыжего и явно добродушного. – Только за мной не поспевал.
Заговорили человеческими голосами выросшие на пути участки, два брата-близнеца. За низенькими темными заборами стояли двухэтажные дома, смотревшие друг на друга дверями и широкими окнами. Ко входу – что одного, что другого – тянулись кривые дорожки, окаймленные яркими цветами. Асин нравилось думать, будто и люди там живут одинаковые, но она знала в лицо каждого соседа, со всеми здоровалась – вот и сейчас помахала рукой молодой паре, пытавшейся поймать детей, которые бегали меж усыпанных алыми плодами яблонь. Они заулыбались, поприветствовали ее в ответ – почти хором. Даже малыши ненадолго замерли, обхватив руками стволы деревьев.
– Есть люди, у которых… руки не заточены под крылья, Асин, – сказал Атто. – Тавелли был старательным, я – лучшим. Он отставал, я шел вперед. И никогда не оборачивался. Я считал его пропуском на острова. А он подсаживался ко мне с двумя кружками чего-то крепкого. И толкал плечом. Будто мы приятели. Он быстро забывал обиды. Интересная особенность. И совершенно бестолковая, – усмехнулся он, прикрыв глаза. Дернулось рваное крыло носа, и Атто закашлялся, прижав ко рту запястье.
Одна из ног его подкосилась, шаркнул по сухой земле остроносый ботинок. Атто покачнулся, но, к удивлению Асин, не упал. Мирра, до этого сидевшая почти спокойно, засуетилась – явно решила слезть. Но вместо того чтобы дать ей спуститься, Атто подсадил ее повыше. «Я выдержу», – читалось в его взгляде. И все же Асин подставила локоть, давая Атто опереться и выровнять дыхание.