Она говорила все быстрее, повторяя раз за разом одну и ту же мысль. Мирре нравилось быть исключительной, ведь каким-то чудесным образом – если, конечно, верить ее словам – она чувствовала ложь. Обмани ее Атто, она бы давно поняла, а там уж – наказала бы по-своему.
– А тщедушный, – начала Мирра, когда Асин поставила ботинки в угол и кинула перед собой недавно подаренные отцом туфли, – это какой? – Она частенько припоминала незнакомые слова, говоря, что они чешутся внутри головы, пока не выходят оттуда через рот.
– Это хилый.
– Как я хилый? – Мирра тут же сжала губы, явно вознамерившись обидеться.
– Скорее как я, – усмехнулся Атто, оглаживая выступающие шрамы на предплечье – наверняка памятные, а может, даже оставленные самой Миррой.
– Ладно, – не менее подозрительно отозвалась она и дернула носом, давая понять: она еще найдет за что уцепиться, а как найдет – так и укусит.
А уж зубы у Мирры были острыми, пусть и обломанными. Асин как-то раз попыталась стянуть у нее лесной орех, похожий на крошечное сердце, каким его изображают на книжных картинках, а она возьми – да цапни. Асин даже не успела испугаться, просто застыла, прижимая ладонь с красноватым полукруглым следом к груди. Это был пятый – нет, шестой – день без Вальдекриза. Она не только считала их, но даже делила на отрезки: стеклянный – когда думала, будто сломается; деревянный – когда застывало все, даже мысли; туманный – когда она не могла разобраться в себе; тревожный – когда многое пугало; и новый – он начался недавно, и ему она пока не успела дать название.
Сейчас в груди теплым комком свернулась радость: громко урчала, вибрировала, щекотала длиннющими жесткими усами, и Асин не могла стоять спокойно. Она то перетаптывалась на месте в нетерпении, то пританцовывала, покачиваясь на непослушных ногах. На улицу она почти вылетела, перепрыгнув через порожек. Казалось, сегодня – тот самый день. Его она ждала с момента прощания. Вальдекриз же обещал вернуться, вспомнила она, двумя пальцами ловя затерявшийся в волосах хвостик ленты.
– Какая ты шустрая, – усмехнулся Атто, приподнимая на локте вцепившуюся в его руку Мирру.
– Ты опять пахнешь дымными палочками, – возмутилась та, оттолкнула его и сморщила нос, щедро усыпанный веснушками.
– Говоришь так, будто сама курить не пробовала, – ответил Атто, и Асин, стянув ленту, вопросительно уставилась на него. – А что, она вечно все в рот тянет. Вот и самокрутку мою. «Хочу, – говорит, – как ты. Ртом дымить». Хвать – и затянулась. Из ушей аж пар повалил. Я думал, закашляется, в горло свое вцепится. А она знай себе пыхтит. Не девочка – печка.
– Печка, – с ноткой гордости ответила Мирра. И будто бы вмиг позабыла о своем возмущении. Сложив губы трубочкой, она принялась делать вид, что выпускает длинную сизую змейку дыма.
– Балда мелкая, – заворчал Атто, не давая Мирре даже вдоволь наиграться. – Все нутро свое испоганишь. Потом жаловаться будешь.
– Хочу как ты, – решительно заявила Мирра, скорее из чистого детского упрямства.
– Самое поганое, что ты можешь сделать в жизни, – это быть как я.
– Па-ап, – позвала Асин, поднявшись на носки.
– Да, птен? – раздался голос отца – и вдруг стукнуло, треснуло, хрустнуло. Вспомнил, должно быть, про забытые полешки. Услышав шум, взлетевший до самых небес и распугавший всех птах на ветвях яблонь, Асин вздрогнула.
А ведь папа знал, когда прибывает и отбывает каждый корабль. Так почему же утаил новость? Неужели не хотел, чтобы Асин, бросив все дела, сбежала на Рынок? А может, думал о чем похуже. Уже раз потерявший любимого человека, папа частенько раньше, когда она была маленькой, говорил, как сильно боится потерять еще и ее. Но его слова будто смывала высокая хищная волна, затапливая при этом сознание Асин.
– Почему ты не сказал, что сегодня прибывает Совет? – вопреки желанию сдержаться, коротко попрощаться и уйти, спросила она надломившимся голосом.
– Ты бы все равно узнала, птен, – ответил папа, но ласковое обращение утонуло в очередном треске расколовшегося надвое поленца. – Днем народ соберется на Рынке – и мы непременно пойдем туда, как и всегда. Не сразу, а когда толпа чуть поредеет и в ней можно будет дышать, – засмеялся он, но смех его звучал фальшиво.
Потому что сегодня для Асин не было тем самым «всегда». «Всегда» у нее не забирали друга. «Всегда» она не ждала долгих шестьдесят дней, вырисовывая красивые, но такие страшные галочки. Папа знал это, ведь именно у него на руках она плакала и пищала, как не делала уже очень давно.
– А если сегодня вернется Вальдекриз? – Асин нервно прикусила распушившийся кончик ленты.
– А если не вернется? – Папа выглянул из-за простыни, отодвинув ее в сторону. Топор, покрытый множеством маленьких зазубрин, он закинул на плечо и часто забарабанил по нему пальцами.
– Но если… – начала она, подавшись вперед, и вдруг ощутила себя такой маленькой, даже меньше Мирры.
– Асин! – Имя показалось чужим, будто кто-то незнакомый зачитал его с листа, даже не задумываясь о том, какой человек кроется за этими четырьмя буквами. – А если нет? Ты опять перестанешь есть? Спать?