– Ясно, – еле слышно выдохнула Асин. Она хотела подбодрить – и сделать это правильно, чтобы Вальдекриз понял: океан не получит его, она не позволит. Но вместо этого выпалила: – Я больше не упаду, честно! Я научилась! Научилась, ты слышишь? Летать научилась, приземляться. – Она загибала пальцы. – Крылья еще не стали продолжением моих рук, но они станут, я обещаю! – Горло засаднило, а глаза неприятно защипало, будто Вальдекриз не верил ни единому ее слову, но он вдруг ответил:
– Верю, – и замолчал.
А она вновь подумала о маме, которой в последнее время становилось в ее жизни все больше. Она появлялась в разговорах, оставляла невидимые следы на предметах и, кажется, даже успела коснуться Асин, раз люди отмечали их сходство.
– Скажи, а ты знал мою маму? – решилась спросить она.
– Конечно знал, – без раздумий ответил Вальдекриз и, кивнув, одновременно с ней потянулся к пустеющей плошке.
– А я на нее похожа? – Коснувшись его ладони, Асин отдернула руку и, почувствовав накатывающую волну смущения, принялась перебирать волосы.
– Да. Определенно да, – сказал он, негромко чавкая и облизывая подушечки пальцев. – У тебя ее глаза, ее руки, а вот улыбка – как у Каррэ, – заметил он, убирая другой рукой упавшую на ее лицо челку.
– А характер? – не унималась Асин. – Характер чей?
– Ты только не обижайся, – мягко начал он, примирительно выставив перед собой ладони. – Но когда я только увидел тебя, там, в коридорах училища, подумал даже: «Нет, это не может быть ее дочь». Ты была мягкая, податливая. Не перо, но мокрая глина.
– Почему? – искренне удивилась Асин.
– Перо может потревожить даже дыхание ребенка, а к глине все-таки нужен подход. Я бы дал тебе другое имя. Аргиль.
– Уже обожженная, но очень хрупкая.
И это звенящее, как бубенцы на ветру, имя подходило ей куда больше, чем Ханна, – вот только Ханну не оторвешь, не выкинешь в густую синеву океана: прилипла намертво. Остается только носить, словно неудобное платье, жмущее в талии, не дающее дышать, но слишком широкое в плечах и вечно сползающее по рукам.
– А потом ты стала показывать характер. Когда кинулась обнимать Мирру. Когда не сбежала там, в храме. В тебе живет мамино желание свободы. И с каждым днем оно расцветает. Именно поэтому Каррэ боится за тебя. Именно поэтому за тебя боюсь я.
– Ты? – выдохнула Асин, но вместо ответа Вальдекриз приобнял ее за плечо и прижал к себе, отчего внутри расползлось, растянулось ленивой кошкой приятное щекочущее тепло.
А где-то в толпе все мелькала темноволосая девочка – не мама, даже не ее осколок. Казалось, будто она танцевала, не поддаваясь бурному потоку и совсем не обращая на него внимание. Асин думала, что, наверное, хотела бы быть такой же – легкой, почти невесомой, но при этом совсем непохожей на перо; заметной и одновременно невидимой. И еще – о том, как здорово сидеть вот так, обнявшись, когда между вами стоит сладкая плошка с орехами, а воздух пахнет океаном, выпечкой и совсем немного – тревогой.
Оказалось, папа ждал ее все это время.
Во дворе на густой зеленой траве, темной в свете закатного солнца, лежали так и не разрубленные поленья. Только топора рядом не было, он стоял у двери, подпирая стену дома кривым древком. Чистое белье, которое пахло свежестью, колыхалось на ветру. Асин медленно, почти бесшумно приблизилась. Разгладила желтоватые крупные волны простыни ладонями, коснулась ткани носом, желая ощутить приятную прохладу, и вдохнула полной грудью, пока голова не закружилась.
Было страшно открывать дверь и делать шаг в гнетущую тишину, поэтому Асин шуршала травой под ногами, притаптывая ее, мурлыкала себе под нос нестройную мелодию, сотканную из знакомых песен, и слушала шепот стоявших невдалеке деревьев. Не сразу она обратила внимание на печную трубу, притаившуюся за шпилем крыши, из которой валили облачка сизого дыма, устремляясь вверх.
Становилось прохладно. Всякий раз, когда гибкая листва касалась лодыжек, кожа покрывалась мурашками. Асин растирала плечи и, глядя на окно, в котором горел бледный огонек, думала о том, как, наверное, тепло внутри. Хотелось нагреть воды на еще горячей печи и смыть с себя весь прошедший день, но ноги с каждым мгновением все ощутимее врастали в землю. Совсем немного – и Асин превратится в молодую яблоньку. И тогда уже не сможет ни выполнить обещание, ни умыться, ни – это пугало больше всего – извиниться перед папой.
– Птен, – раздалось совсем рядом.
Она и не заметила, как тихо открылась тяжелая дверь, как на пороге появился папа, а между его ног попытался протиснуться, переваливаясь с боку на бок, кот. Каким-то чудесным образом хвостатый негодяй просунул круглую голову, вытянул, насколько это возможно, свое толстое тело, вытек на приступок да так и разлегся там. Асин прижала ко рту основание ладони, стараясь скрыть улыбку. Папа не злился. Он приглаживал взъерошенные волосы, плотно сжимал губы, стараясь подавить зевок, и выглядел скорее уставшим. Быть может, задремал на лавочке у печи под треск поленьев и щебетание птиц.