Мне, например, стало.
Слова плыли перед глазами, и Асин зло, одним резким движением даже не стерла – размазала слезы по лицу. Ее будто швыряли о скалы высокие волны с белыми коронами из пены: хотя, казалось, после очередного столкновения ей должно было полегчать. Прошлое Вальдекриза осталось позади – в старом мире и на перевернутых страницах, – и Асин встретилась с его чудовищно близким настоящим. И со своей мамой, чужой, давно исчезнувшей, но при этом словно намеренно лезущей в ее жизнь. Асин стиснула зубы – и ветерок растрепал волосы на ее макушке. Бесконечная Башня как могла гладила ее, наверняка не до конца понимая, что ее так расстроило.
– Сама не знаю, – выдохнула Асин, – как ее, вот такую, вообще можно любить?
А ее любили. Это читалось между строк. Даже пока Вальдекриз отрицал это, каждое слово его лучилось теплом, ведь чаще всего он писал именно о ней. Он звал маму чайкой – из-за смеха – и подмечал разные мелочи вроде веснушек на плечах и длинных пальцев. Асин лишь удивлялась: ну что в этом такого? Ее тело покрывают такие же мелкие, как песчинки, крапинки. Да и пальцы она не могла бы назвать короткими. Но эти мелочи видел разве только папа.
Вальдекриз же рисовал маму буквами, оставлял ее, такую раздражающе открытую и честную, на страницах дневника. Как она швыряла в аномалию листья и кружилась под разноцветными обрывками, как требовала у продавца отдать ей жареный сыр, просто так, потому что она красивая, а сыр – вкусный. Как влюбилась – в Джехайю, папу, о котором говорила почти шепотом.
Записей становилось все меньше. Потому что мама исчезала из жизни Вальдекриза.
Однажды она нашла меня, полукруглая, напуганная и с перепачканными кровью руками. Я даже не знал, радоваться мне или ужасаться. Это же наверняка его кровь, Джехайи. Она даже не поздоровалась, просто засмеялась – по-новому.
– Я его ударила, – выпалила она и сунула ладони мне в лицо. – Ножом. Он назвал меня дурой! – Она злилась, вытирая руки о свой выступающий живот. – Представляешь?
– Ты что, убила его? – решил спросить я, не дожидаясь, пока она вернется к сути. А про себя подумал: не так уж Каррэ и не прав.
– Нет! – рявкнула она. – Я же на самом деле не дура. Просто… поцарапала его и сбежала, – тихо добавила она и вновь раскричалась: – Он путешествует по островам, а мне нельзя даже в лес сходить!
– Но он берет тебя с собой, – вспомнил я. – И ты никогда не ходишь в лес просто так. О, солнце, да ты даже когда за ягодами отправляешься, прыгаешь через аномалию. Как через костер. Да на месте Каррэ я бы тебя к кровати привязал. Ты носишь ребенка, очнись! Если тебе не жалко себя, пожалей его!
– Ее.
В этот момент она погрустнела и принялась оглаживать живот перепачканными красным руками. Выглядела она растерянно, будто я открыл ей новое, а не указал на то, чего уже попросту невозможно не замечать. Тело Маритар менялось, она выглядела взросло – даже слишком – для своих лет. Казалось, вместо одного года она проживает три, а то и пять. Пока я остаюсь все тем же мальчишкой, которого она когда-то встретила.
– Она ест меня. Ест мою жизнь. Хотя, возможно, так и должно быть. Человеческий ребенок. – Она тепло улыбнулась своему животу.
– А какой он должен быть? – удивился я. – Чаечный?
И она привычно рассмеялась.
