– А в чем разница? – не удержался от вопроса я.
– В звучании. Папу ты любишь. Отца – нет. Отец – тяжелая фигура, как скала. В его тени можно спрятаться, он может защитить от непогоды. А может и задавить. А папа мягкий. Теперь понял?
Я понял. Но Танедда Танвара лично мне не хотелось называть ни так, ни эдак. Ему удивительно подходила одежда жреца и так же удивительно не подходило ни одно приличное слово.
– И этот отец-папа чувствовал чужой шум. Такие люди приходили к вам домой. И порой больше не уходили.
Меня передернуло от этого «вам». Будто я причастен к тому, что жрец Отца-солнце, человек, которому безоговорочно доверяли прихожане, избавлялся от них, чтобы, как ему казалось, войти в новый мир. А на деле – попросту уничтожить старый.
«Жрецы Отца-солнце заботятся о людях, как о собственных детях. И принимают чужие проблемы близко к сердцу» – так он частенько поговаривал, не вкладывая в эти слова никакого смысла.
– В нее заталкивали чужой шум, извлеченный из умершего уже человека. Она ела, пока ее не начинало тошнить. И тогда отец-папа на время переставал ее кормить. В такие моменты она кричала, потому что сама превращалась в чистый шум. Это когда в тебе его так много, что шуметь начинает все вокруг: земля, деревья, птицы, рыбы в морях. И в любой момент ты можешь – бум! – взорваться снопом искр, заразив своим шумом целый мир.
Я вспомнил мою лысую дуреху, которую так и не смог выпроводить из головы. Вдруг ее Танедд Танвар тоже отдал на съедение Рыжей?
– Он создавал чудовище. И ему не хватало одной лишь детали. Вечной детали…
– Меня, – вдруг понял я.
Истории о том, что жрец жив, пока этого хочет Дом Солнца, звучали всегда. Вот только ни один служитель не переступал порога семидесяти лет, обычно умирая раньше. Люди принимали это как должное и не задавали вопросов. Интересно, помнили ли они прежних жрецов? Или же видели перед собой одного человека с сотней разных лиц?
– Тебя, – подтвердила Маритар, повторяя пальцем контур светлого завитка на лбу крошки-булки. – Были и другие. Не такие вечные. Они не работали, они не выдерживали той вечной жизни, которую пытался дать им отец-папа. Включались-выключались. Так странно. – Она подняла плечи, явно не понимая, о чем говорит. – Он дарил им свет. И их тело ненадолго разгоралось. А затем затухало. Уже навсегда. – Она призадумалась. – А ведь тебя он даже звал странным словом, которое обозначало что-то бесконечно долгое.
– Постоянный.
