Миллион лет назад моя семья поехала на Запад, на каникулы, в Йеллоустоун. Мне было двенадцать. Когда мы добрались до Небраски, папа решил, что нужно понаблюдать за ежегодной миграцией песчаных журавлей. Был как раз подходящий сезон, и он заявил, что Джейн Гудолл, известный приматолог, советовала это место как один из мировых центров миграции животных. Мама просто пожала плечами, и мы отправились дальше. В любом случае нам было более-менее по пути.
Я помню журавлей, но еще лучше я помню ливень над широкими равнинами Небраски, под который мы попали одним вечером. Буря надвигалась с Запада, застилая все на своем пути. Мы ехали по магистрали, играя в неизбежную игру высматривания разных номерных знаков, когда папа вдруг наклонился ближе к лобовому стеклу и с изумлением сказал:
— Погода сыграла с нами злую шутку.
Буря была у меня на зубах, на небе, на кончиках пальцев. Шторм полностью поглотил нас. Наша машина превратилась в иглу, глубоко впивающуюся в эпидермис грозовой тучи, пока наконец мы не поняли, что происходит.
— Это что, торнадо? — спросила мама, опираясь одной рукой о лобовое стекло, а второй держа камеру.
Папа покачал головой, прислонился ближе к стеклу, чтобы посмотреть вверх, и повторил:
— Погода сыграла с нами злую шутку.
Именно эта фраза пришла мне на ум, когда Джек вдруг помрачнел как туча.
Мы сидели друг напротив друга, потягивая соленый консоме, и ждали, пока официант наполнит наши бокалы шампанским, как вдруг я распознала признаки надвигающейся бури и поняла, что уже поздно пытаться предотвратить разруху. Джек улыбнулся. И тогда-то погода взяла свое.
— Интересно, что принесет нам завтрашний день. Я не хотела бы знать все, меня больше интересует степень определенности, — сказала я, чувствуя, как краснеет моя шея. — Хотя бы это. Разве это плохо?
— Просто… — сказал он и, улыбнувшись, отвернулся.
Что происходит? Я понятия не имела. Как от этих прекрасных романтических путешествий в полном согласии мы вдруг пришли к новому конфликту, еще и в столь замечательной обстановке (мы были в туристическом ресторане с клетчатыми скатертями и супницами на стенах)? «
— В этот раз дело не в Нью-Йорке, — сказал он. — Да, дело не в том, что Нью-Йорк — это тюрьма, которую мы строим для самих себя. Дело во взгляде на жизнь.
— Ты похож на ребенка, когда пытаешься говорить о таких вещах.
— Каких?
— Когда ты делаешь эти великие провозглашения. Ты ведь сам только что сказал, что Нью-Йорк может стать прекрасным местом для процветания карьеры. Что он может стать местом, где ты можешь начать свой путь к мировому господству в журналистике. Ты только что это сказал, Джек. Или я сошла с ума?
— Все не так просто. Отнюдь.
— Я теперь даже не знаю, что ты имеешь в виду. Ты действительно хочешь поехать в Нью-Йорк со мной? Ты ничего не обязан делать. Никто не угрожает тебе пистолетом. Мы обсуждали это, но мы ведь ничего не решили, верно? Верно.
— Меня беспокоит значение этих слов.
— Каких слов?
Он снова улыбнулся. Я осознала, что ненавижу его улыбку в такие моменты. Это была больше не улыбка, а защитная реакция.
Официант вернулся с вином. Мы улыбнулись ему. Этот вечер был полон улыбок. Джек сказал что-то на французском. Официант улыбнулся. Может, мне стоило подняться, сделать вид, что мне нужно в уборную, сделать что угодно, чтобы прервать траекторию этого разговора.
Одновременно с этим мое сердце разрывалось.
Когда официант удалился, Джек взял напиток и вздохнул.
— Ты была моим наибольшим страхом, — сказал он. — Правда. Ты, Хезер Кристина Малгрю.
— Я? Почему я?
— Такой человек, как ты. Человек, за которым мне хочется идти. Я не хотел встречать никого вроде тебя. Я думал, что у меня есть довольно хороший план. У меня было шесть месяцев на путешествия. Наверное, именно поэтому я так реагирую.
— Ты все еще можешь путешествовать.
— Наверное, я не хочу. Именно поэтому я в замешательстве.
— Джек, мы делаем проблему из ничего. Ты можешь продолжить свои путешествия. Я не стану тебя винить. Совсем. Может, мне так будет даже проще. Я устроюсь в Нью-Йорке…
— Тем не менее есть одна проблема. Ты тоже это знаешь в какой-то степени. Ты хочешь променять свободу на надежность. Ты хочешь отказаться от этого огромного мира, — сказал он, очертив ресторан правой рукой, — ради работы с девяти до пяти. Не важно, насколько хорошо тебе будут платить… Ты сознательно отказываешься от свободной жизни. Мы оба это понимаем. Мы знаем, что ты обретешь и чего лишишься. Это предсказуемо. Именно поэтому люди так к этому тянутся.
