Внизу, в подвале, нашла старую шляпную коробку — по крайней мере, она выглядела так, будто однажды была шляпной коробкой, бледно-голубая и шестиугольная, — и кусочек рафии[6], которую мама когда-то использовала в рукоделии. Я постелила ее на дно гроба для моего котенка, моего старого друга, осторожно уложила его в коробку и прочно закрыла ее, утешаясь тем, что сделала все, что могла. Оставив коробку в гараже, я пошла копать ямку.
Было раннее утро, всего восемь часов, и листья прилипли к земле тусклыми мокрыми пятнами. Выкопав яму глубиной в полторы стопы, я взглянула на рыхлую землю, лежащую на куске картона рядом, и оценила работу. Хорошо было возиться с лопатой, делать что-то потяжелее, чем нажимать на компьютерные клавиши.
— Достаточно глубоко? — спросил папа, выйдя из дома с двумя чашками кофе. Одну он вручил мне.
— Думаю, да, а тебе как кажется?
Он кивнул и сказал:
— Он был хорошим котом.
На папе была ирландская твидовая шляпа, которую он купил во время поездки в Лимерик много лет назад. Мне нравился его вид.
— Расскажи мне что-нибудь о мистере Барвинке, — сказал он. — Какое твое лучшее воспоминание о нем?
Я немного подумала и отпила кофе.
— Мне часто казалось, что он молится.
— Как это?
— Когда он лежал у меня на груди или сидел в кресле, то складывал лапки вместе, закрывал глаза, и мне казалось, что он молится о всяких вещах.
— О хороших вещах?
— Да в основном.
«Кошачьи мечты», — подумала я. Папа обнял меня за плечи, и я разрыдалась.
Я не была готова снова говорить об этом. На крыльце появилась мама, неся что-то в руках. Спустя секунду я поняла, что она собрала большинство игрушек мистера Барвинка. Кошачья удочка, вязаный снегирь, заводная мышка с кошачьей мятой и мячик с бубенцами. Не знаю, сделала ли она это из проявления доброты или же просто чтобы избавиться от кошачьего барахла. Она любила мистера Барвинка, это точно, но она любила его издалека, как любят закат или снежную пургу.
Затем я подумала, что если бы она хотела избавиться от всего этого, то просто выбросила бы в мусорное ведро. Все эти годы, пока я училась, именно она опекала нашего кота. Слегка сварливая и скупая на эмоции, она обожала мистера Барвинка точно так же, как я. Просто не показывала этого. Я вдруг увидела маму другими глазами.
— Выглядит хорошо, — сказала мама. — Ты на славу постаралась, милая.
— Спасибо, мам.
— Мы готовы? — спросил папа.
Я принесла коробку из гаража. Она была совсем легкой. Вдруг я осознала, что это уже вторая вещь, которую я хороню за последние полгода. Вероятно, это что-то значило, но я не знала, что именно.
Я вытянула коробку и попросила всех сложить на нее руки.
— Прощай, мистер Барвинок, — сказала я. — Ты был хорошим котом и замечательным другом. О большем нельзя и просить.
Мама, моя милая мама, закрыла лицо и заплакала. Папа согнулся над ямкой и помог мне положить туда коробку. Мама дала нам кошачьи игрушки, и мы сложили их сверху, превратив мистера Барвинка в крошечного викинга в его корабле-шляпной коробке, которому потребуются оружие и вдохновение, если он соберется пировать с Одином в Вальхалле[7] этим серым октябрьским утром.
— От него нет вестей? Ну конечно же нет, — сказала мама.
Было уже поздно. Папа ушел спать. Мы сидели на террасе с двумя чашками чая. Мама хотела попробовать чай со вкусом лакрицы — говорят, он помогает при боли в мышцах и сухожилиях. Она всегда пробовала разные чаи, и хотя немногие из них оказывались действительно эффективными, мне нравился аромат корицы в расслабленной атмосфере террасы. Я прижала чашку к груди и покачала головой.
От него не было никаких вестей.
Не нужно было маме произносить его имя.
— Ну… — сказала она и замолчала.
— По словам Констанции, Раф отказывается говорить об этом. О чем угодно, только не о Джеке.
— Они обручились? Констанция и Раф.
— Да.
— Это чудесно. Я бы ни за что не поверила, что Констанция будет первой из вашей маленькой компании.
— Ты имеешь в виду, что она первой выйдет замуж?
— Я бы поставила на Эми.
— Эми — это вряд ли, мам.
— Ты по-прежнему хранишь дневник его дедушки? — спросила она, меняя тему разговора.
Я кивнула. У меня не было адреса Джека. Пришлось оставить дневник у себя.
Она отхлебнула свой чай. Я тоже. Мне было почти безразлично. У меня на коленях лежал журнал «Вог», и я периодически перелистывала страницы. Мама же вырезала воскресный кроссворд из «Таймс» и прикрепила его к дощечке с зажимом, которую носила с собой именно для этой цели. Было воскресенье, и я должна была бы уже ехать в поезде до Манхэттена, если бы понедельник не сделали выходным в честь Дня Колумба. Я планировала уехать рано утром, а после обеда отправиться на работу.
