Пойми и прости полностью

— Иди к нему, — сказала она воодушевленно. — Иди, найди его и не останавливайся, пока не получишь желаемое. Слышишь меня? Если ты не найдешь его, то всю свою жизнь будешь жалеть о том, что не выяснила, что же с ним случилось. Он — твоя большая любовь, а любовь никогда не меняется.

— Он изменился. Он болен. Он ушел, чтобы я была свободна.

Эми сжала мою руку еще сильнее.

— Я тебе верю, — сказала она. — Или так, или же у тебя случится нервный срыв.

Я обняла ее. Так крепко, как только могла. Я засмеялась, но это был короткий, резкий смешок, больше похожий на кашель или нечто подобное.

— Я не могу бросить все на полпути. И не могу жить дальше, пока не пойму, что случилось. Не могу.

— А если ты неправильно все поняла?

— Тогда я влюбленная дура. Это ведь не так и плохо, верно? Быть дурой во имя любви.

Она отпустила меня и кивнула. Я кивнула ей в ответ и побежала наверх собирать чемоданы.

Батак, Болгария, апрель 1946 года

«Мужчина наклонил бутылку ко рту и сощурил глаза. Он пошатнулся, опьяненный; парень собрал вокруг себя толпу, пообещав опустошить бутылку «лютого джина». Я знаком с этим джином. Гремучая смесь спирта и ячменя. Совершенно очевидно, что ему было плевать на свое здоровье. Несколько зевак рванулись к нему, чтобы опустить его руку, но он лишь отмахивался, толкая их и уклоняясь, до тех пор пока ему не удалось снова обхватить горлышко бутылки губами. Я и не заметил бы его слез, если бы последние лучи солнца не упали на его профиль. Это был уродливый мужчина, которого еще больше уродовали звериная гримаса и рот, прикованный к пойлу, на нем был поношенный пиджак и штаны с драными коленями. Казалось, он отчаянно хотел залить в себя этот спирт, отчаянно желал забыться, и каждое движение его адамова яблока заявляло о победе самоубийства. Наконец он швырнул бутылку в сторону, распростер руки — та-да! — и, поклонившись толпе, рухнул на землю. Даже на войне мне не приходилось видеть, чтобы человек так быстро выходил из строя. Он до того стремительно рухнул, словно некая сила сверху вогнала его в землю, и я отвернулся, чтобы не смотреть, как его стошнит. Но его не рвало; он стал кататься по земле, ухватившись за живот. Один из его друзей поставил его на колени и колотил по спине до тех пор, пока мужчина наконец не изрыгнул прозрачную струю жидкости. Толпа ликовала, а пьянчуга снова свалился наземь, уставившись в вечернее небо. Его слезы оставили следы на грязном лице и рту и, смешавшись с блевотиной и алкоголем, светились в последних лучах солнца. Две влажные отметины, соединявшиеся на губах, напомнили мне песочные часы…»

Таксист — огромный мужчина с пышными усами, открыто радовавшийся возможности попрактиковать английский с молодой американкой, — вез меня в батакский отель под названием «Орфорд». Это была начальная точка маршрута из дневника дедушки Джека. По дороге таксист сообщил мне, что в этом отеле вряд ли будут свободные номера.

— Слишком много танцоров. Это же фестиваль Сурва. Все люди… Изо всех стран… Все приезжают сюда, чтобы танцевать. Надевают маски. Вы знаете этот репутацию? Этого городка? Люди слышать, что наступать нацисты, они смотрели вверх, на гору, и танцевать. Безумные человеки, танцуют перед лицом смерти. Это стоит смотреть.

— Что бы вы посоветовали? — спросила я. — Где мне остановиться?

— Сложно сказать… Зависит… Что вы ищете?

— Я не уверена. Любую комнату.