Сейчас ставить чайник она не собиралась. Нужно было собрать вещи, состряпать историю для больничного (на случай, если Федорыч не даст выходные за свой счет). Тянуть было некогда, завтра с утра был намечен выезд в «Обитель Рассвета». И хотя Смолину каждый раз передергивало от этой мысли, а к горлу подступала тошнота, другого выхода она не видела. Если уж заварила кашу – придется расхлебывать.
Из-под двери ванной комнаты лился приглушенный свет, видимо, Ленка принимала ванну. Правда, делала она это на удивление тихо – обычно она врубала своих эмо, еще и подпевала (надо сказать, не особо умеючи, о чем Анна ей, конечно же, не говорила). Но сейчас из-за двери не доносилось ни звука.
– Лен, ты там? – постучалась Смолина. Дверь легко качнулась, и Анна поняла, что она не заперта. А это значит, что Ленка опять забыла выключить свет – потому что первым делом она запирала любую дверь на щеколду.
Смолина потянула дверь на себя и тут же поняла, что Ленка не забыла выключить свет.
Анна даже не осознала, что первое бросилось ей в глаза. Огромная, в потеках на полстены летучая мышь, нарисованная чем-то красным, или тело Лены, плавающее в ванной в собственной крови.
Капельница была похожа на медузу – когда-то давно, в детстве, Анна была с мамой на море и видела такую в воде. В детстве Смолина терпеть не могла медуз, но сейчас из нее по мягкому отростку-щупальцу в тело Лены текла жизнь.
Следователь уже ушел. Он записал показания Анны – в том числе насчет летучей мыши, но по его глазам Смолина поняла – он ей не верит. Она как будто слышала мысли полицейского: «Ты просто хреновая мать. Вот и все. И ты ищешь причины и оправдания, придумываешь какие-то дикие секты. Но правда в том, что ты просто хреновая мать».
Смолиной хотелось орать. Внутри билось отчаяние, смешанное с безмолвной яростью, которые не находили выхода. Ее ребенок лежал на кушетке без сознания с огромной иглой, загнанной под кожу, и с зашитым запястьем. Анна знала – в этом виновны все те же люди, из-за которых вышел в окно маленький Антон и другие дети. Те, кто довели до сумасшествия Сергея, убили и сожгли Машеньку с ее матерью, журналиста и двух обычных деревенских парней, никому не причинивших вреда, – а в том, что Тойво и Юко мертвы, Смолина не сомневалась. И если их никто не ищет – почем знать, сколько еще убитых людей на счету у… у кого? У Светорожденного и его некоммерческой религиозной организации «Дети Рассвета», которую впору переименовать в кровавую секту?
Ответа не было. Анна держала в руках безжизненную ладонь Лены и не отрываясь смотрела на ее лицо, моля Бога, чтобы девочка открыла глаза. Смолина наотрез отказалась выходить из палаты. Если она не смогла уберечь свою дочь – значит, будет с ней рядом, пока она не проснется.
Чувство вины перед Леной не покидало Анну. Может, Виктор Георгиевич – специалист по опеке – прав, и ей надо больше проводить время с дочерью? Но как найти подход к этому колючему ежу? Анна понимала, что под острыми иголками скрывается нежное, ранимое сердце, но пока Лена не была готова открыть его для Смолиной. И самое страшное, что в голове начинали всплывать мысли о том, что, возможно, Анна просто не создана для материнства. От этого в груди разливалось пламя такой непереносимой тоски, от которого в этом мире не было спасения.
Мерный, едва слышный гул медицинских аппаратов убаюкивал. Лампочка над дверью приглушенно мигала, словно маяк, то ли куда-то маня, то ли, наоборот, предупреждая корабли в ночи о приближении к опасным скалам. Постепенно все мысли ушли, оставив в голове туман. Он липким киселем обволакивал Анну. Впрочем, этот туман был с ней на протяжении всей жизни. И сейчас он скрывал от Смолиной не только виновников череды убийств, но и воспоминания о детстве. Кто она на самом деле?
Смолина вынырнула из своих мыслей, вздохнула, вновь повернулась к девочке и внезапно наткнулась на ее пронзительный взгляд.
– Это все из-за тебя! – хрипло проговорила девочка.
Анна почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
– Ты виновата в том, что случилось!
– Лена, я… я не хотела!
– Какая ты, к черту, мать? Ты ничего не можешь, даже мужика себе найти нормального! Вокруг тебя гибнут дети! Ты самая отвратительная мать на свете!
– Не говори так!
– И знаешь что? – взгляд Лены стал ледяным. – Машеньку ты тоже убила!
Анна в ужасе открыла глаза, с трудом сдержав крик. В палате царил полумрак, лишь доносилось чуть слышное гудение электрических приборов. Лицо Смолиной было мокрое от пота, ее била дрожь. Она взглянула на Лену – та по-прежнему была в бессознательном состоянии, но ее губы едва заметно шевелились.
Анна приложила ухо почти к самым губам девочки и услышала:
– Пхоа… Пхоа…
– Вы верите, что после смерти мы попадем на небеса?
Мрак густился вокруг музейных экспонатов. Это был не тот мрак, который Анна обнаружила в себе во время сеансов психотерапии, – пугающий, липкий, затягивающий, как в болото, – и потому его избегала. В музее мрак был другой – он пах книжной пылью и тайной.
