У Аамы была какая-то чёрная книжка, в которую она что-то записывала, или же зачёркивала. Из обрывков разговора мистера Глауба и мисс Вивант, я узнал, что Аама была поэтесса. Я знал про слабость профессора перед творческими людьми, потому мое недовольство стало нарастать. Да, она перестала с ним открыто говорить, но в то же время ей этого и не нужно было, чтобы привлекать к себе.
Я не знал стихов Аамы, мне даже было не интересно. Если бы книжка с её стихами попала в мои руки, то я бы случайно уронил их в горящую печку. А вот профессор то и дело просил девушку продемонстрировать свою поэзию. Аама долгое время отказывалась, но затем поддалась и протянула мистеру Глаубу свою тетрадь.
Так и продолжалась наша поездка. Аама больше не горела желанием исследовать мир. Лишь один раз она попросила, чтобы мы высадили её в Фаргстаге, и она пошла своей дорогой, но мистер Глауб отказал ей в этом желании. Девушка проникновенно посмотрела в глаза Лауфмана, но затем бросила быстрый взгляд на меня, и, словно опомнившись, безучастно пожала плечами.
В конечном итоге мы остановились возле трактира, на одной из дорог столичной провинции. Вроде он назывался “Путеводной Стрелой”, или как-то в этом роде. Я помню, что мы с мистером Глаубом очень долго ломали голову над этим каламбуром, пока Аама не указала пальцем на флюгель, который был неподвижен.
— Вот стрела, указывает путь в столицу, — меланхолично разъяснила Аама, после чего проследовала в заведение.
Девушка была умна, и её ум меня злил, но что я мог поделать? Мы последовали за ней в заведение. Ооно же остался в карете вместе с кучером. Аама попросила для себя отдельную комнату, аргументируя тем, что ей хочется побыть одной.
Мы вместе поужинали, и мисс Вивант, окончив свою трапезу, поднялась к себе. Мы же с мистером Глаубом остались одни в полупустом заведении. Трактирщик, как по всем законам жанра, полировал одну и ту же кружку в течение часа, правда он уже начинал клевать носом, а сидел за стойкой на случай, если нам еще что-то может понадобиться. Мы с профессором молча попивали эль. Я внимательно следил за ним, а его взгляд был устремлен куда-то в сторону. Первый терпение потерял я:
— Мистер Глауб, зачем мы везем Ааму с собой?
— Что? — мой голос вывел профессора из оцепенения.
— Зачем нам эта девушка?
— Я же уже отвечал тебе на этот вопрос.
— Нет, вы на него не ответили, — сказал я чуть твёрже.
— Что с того, что она с нами? — удивился профессор.
— Ну…
— Или тебя больше привлекает общество наших реанимированных друзей?
— Ну…
— Тогда что такое, Сэм? Почему ты так груб к мисс Вивант?
— Я не груб, — попытался я оправдаться.
— А я не слеп, Сэмвайз.
Профессор был похож на айсберг в этот момент. Мне даже стало не по себе.
— К чему эти сцены ревности, Сэм.
— Это не ревность…
— Не лги мне.
В глазах профессора промелькнули искры. Я же умолк и опустил глаза.
— Сэмвайз.
— Что?
— Подними на меня глаза.
Я нехотя подчинился.
— Откуда в тебе столько лицемерия? Я не твоя собственность, а ты не моя. Ты, как-никак, мужчина, а ведешь себя, как не пойми что.
— Я…
— Аама о тебе очень тепло отзывалась, но стоило мне оставить вас наедине, как она тебя возненавидела. Что ты ей сказал, Сэмвайз?
— Я ничего не делал.
— Она посвятила тебе стих, Сэм.
— Мне? Стих?
— Представь себе, да.
— И что в нём такого?
Искра промелькнула в глазах профессора, а затем его взгляд стал необычайно печальным, из-за чего моя напускная серьезность ушла в небытие.
— Она писала о том, что видит в тебе родственную душу, близкого человека. Что хочет с тобой познакомиться, подружиться. Весь стих был возвышенный, тёплый и нежный. А потом последнее четверостишье. Она дописала его, судя по всему, после вашего какого-то разговора.
— Что же она в нём написала? — осторожно спросил я, сжимая ручку своей кружки.
Мистер Глауб сделал большой глоток и сказал:
— Последнее четверостишье было переполнено болью и самобичеванием. Она называла себя обманутой и наивной дурой. Она не уничтожила строки, посвященные тебе. Лишь добавила свою ненависть к самой себе. Молодец, Сэмвайз. Ты не только гроза животных, так еще и разрушитель дамских сердец, — профессор по театральному поднял кружку вверх и осушил её в мою честь. Мне же стало безумно тошно. Только в тот момент я понял, что я натворил, что вся моя ревность и злоба были беспочвенны. Она вела себя так не для того, чтобы понравиться профессору, а только, чтобы сблизиться со мной. А я же её так грубо, можно сказать, отшил.
— Я должен перед ней извиниться, — сказал я, вставая.
— Ох, желаю тебе удачи, Сэмвайз, она тебе понадобится. А я еще посижу и выпью. Трактирщик! — крикнул профессор, — Повтори!
Мужчина аж подскочил на месте, чуть не выронив свою кружку, а затем наполнил её элем и отнёс к мистеру Глаубу. Я же направился в сторону спален.
Я какое-то время стоял перед спальней Аамы и прислушивался к звукам, доносившимся оттуда. Она не спала, потому что я слышал шаги в её спальне. Я осторожно постучал в дверь. В комнате наступила тишина, а затем шаги приблизились к двери.
— Кто это? — осторожно спросила Аама.
