— У нас в деревне нет приютов, потому меня, как безделушку передавали из рук в руки. Так и выросла я, ребёнок целой деревни. Вот только сверстники меня ненавидели. Я отличалась от них, всегда. Я была очень худая, аж кости торчали. Бледность свою я и до сих пор сохранила. Сам понимаешь, годы идут, все девицы вокруг меня расцветали, становились румяными, круглощекими, пышногрудыми. И я, плоская и тощая как швабра. И волосы как мочалка, которой сажу оттирали.
— Какое грубое сравнение.
— Не я его придумала. Я то и дело старалась выглядеть как мои ровесницы: румянила свои щеки, подкладывала в свой лиф тряпок, чтобы хоть немного телу форму придать, строила из себя дуру, волосы себе пыталась завить, а толку? Потому махнула на всё рукой, и стала жить сама по себе. Меня воспринимали как белую ворону, нет, как паршивую овцу.
Она говорила это, и я чувствовал по её голосу, как возрастало её возмущение. Аама очень долго сдерживала свою боль, и теперь вся она вырвалась наружу. И я, как истинный мастер поддержки бесед, спросил:
— А зачем ты мне это рассказываешь?
Аама даже рот невольно приоткрыла, но затем дрожащим голосом сказала:
— Да, зачем я тебе это рассказываю. Мне лучше заткнуться.
По её щеке пробежала слеза. Я растерялся. Мне была неприятна эта девушка, но почему? Лишь потому что мистер Глауб уделяет ей внимания больше, чем мне. Но это глупо!
— Извини, — сказала Аама и резко встала, от чего невольно покачнулась, но устояла на ногах, — Я — идиотка, — после этого она стала двигаться в сторону выхода.
Совесть подобна пиявке, которая присасывается под ложечкой, и в самые неприятные моменты начинает выкачивать кровь. Вот и я испытал это болезненное чувство, а потому поспешил за девушкой.
— Аама! — позвал её я, но она не останавливалась. Я перешел с шага на бег, взял её за руку и потянул к себе. Мы встретились с ней взглядом. Её глаза были красные от слёз. Сквозь зубы она процедила:
— Оставь меня, — и попыталась вырвать свою руку.
Вместо этого я прижал её к себе. Она сперва попыталась вырваться, оттолкнуть меня, но затем просто опустила голову на моё плечо и беззвучно рыдала. Мы так простояли, наверное, минут пятнадцать, без единого слова. Я лишь слышал её глубокие вдохи и чувствовал, как её плечи содрогаются. Её гордость как рукой сдуло. Никогда бы не представил эту девушку такой подавленной.
Наконец Аама сказала, не поднимая головы:
— Можешь меня отпустить. Я не буду сбегать. Мне необходимо умыться.
— Прости, пожалуйста, за то, что я был так груб с тобой, — прошептал я.
— Не извиняйся, я зазналась и забыла своё место. Отпусти меня.
Я выпустил девушку, и она направилась в сторону рукомойника. Я же вернулся на наше место и стал ждать её возвращения. Она вернулась минут через пять и выглядела так, словно надела беспристрастную маску. Её взгляд был стеклянным, и пустым. Она не смотрела на меня, а лишь молча ждала возвращения старичка с чаем. Так мы и просидели в этом заведении в полной тишине, молча выпили чай, после чего Аама сказала, что устала, и мы вернулись к нашей повозке.
“Забыла свое место”
Я вспоминаю эти слова, как какой-то страшный сон. Если бы я был менее зациклен на себе, то придал бы этим словам большее значение. Я мог бы обрести друга, родственную душу в её лице. Но ревность убила во мне все светлые чувства к этой девушке. Оглядываясь назад, я понимаю, что был к ней ужасно несправедлив. Когда я в последний раз видел Ааму, и когда познакомился с Ллос, то меня не покидало чувство вины. До сих пор не покидает это чувство. Прости меня, Аама, за то, что не пожелал тебя понять.
На следующее утро мы стремительно покинули Синто. Во многом благодаря тому, что ночью к нам заявились самураи, что докапывались до повозки, и решили под покровом ночи нас проучить. Один из них был мастером трёх клинков. За это он очень поплатился, когда Ооно ударил рукой по лезвию катаны, которую молодой самурай держал в зубах. Я думаю, что не стоит говорить о силе удара нашего реанимированного друга. Скажем так, теперь этот наглец вряд ли когда-либо сможет снова жевать самостоятельно. Что же до остальных, то они пали без чувств от одного взмаха руки мистера Глауба. Пускай профессор и не боец, зато очень сильный маг. Аама смотрела на происходящее как-то безучастно. После нашей прогулки по городу, она стала подчеркнуто молчалива в моём присутствии. Даже старалась лишний раз не попадаться мне на глаза. Была это обида, оскорбление, или еще что-то, но с того дня, она построила между нами стену. Ещё бы, ведь я невольно обманул её доверие, продемонстрировав безразличие к откровениям Аамы.
Как на это реагировал мистер Глауб? Словно ничего и не изменилось. Он был абсолютно так же добр, общителен и приветлив, что со мной, что с Аамой. Да, когда я был рядом, она отвечала односложно и кратко. Она даже перестала засыпать профессора вопросами. Лишь молча смотрела куда угодно, кроме меня.
Да, меня грызла совесть за то, что я так поступил с этой девушкой, но, в то же время, мне безумно нравилось, что она перестала столь нагло лезть к профессору.
