И я сама готова расплакаться. Не знаю, как держать в себе этот комок чувств: вины, злости, страха. Никогда не умела, а сейчас труднее в разы.
— Миша, ты почему не позвонил? — бросается с обвинениями на мужа. — Если был с ними…
Невольно мой взгляд все же обращается на мужчину в дверях. Он больше не смотрит на меня, только на Машу. Так, словно видит ее в первый раз. Словно не женат на ней, словно не делал с ней этого ребенка.
Боги, почему так печет в груди? Почему так тяжело дышать? Может, у меня инфаркт?
Растираю ладонью грудную клетку, но мешает пуховик. Я даже не разделась.
Здесь жарко. Душно. Удушающе. Дрожащими пальцами расстегиваю молнию, нервно дергаю язычок, когда он застревает в самом низу, и тут из меня вырывается смешок.
Такой же нервный, как и все, что я сейчас делаю. Смех больше похож на плач, но щеки сухие, я проверяю ладонью. Просто струна, на которой держалось мое самообладание, лопнула.
Я спала с мужем сестры.
Почти бывшим, но это не облегчает вину.
Он так ее любит, господи. О̶н̶ ̶т̶а̶к̶ ̶л̶ю̶б̶и̶л̶ ̶м̶е̶н̶я̶…
Наши с Мишей глаза, наконец, встречаются. Его лицо совершенно бесстрастное, бескровное, ровное. Но глаза… Эти серые туманные Альбионы переполнены чувств.
Наш беззвучный монолог, полный шекспировской трагедии, что я отчаянно ненавижу, прерывает голос сестры.
— Что происходит? Марин, что-то серьезное произошло?
— Сотрясение, — неосознанно касаюсь пальцем виска.
— Опять? Ты все это время была в больнице? Марсель был с тобой? — засыпает она вопросами. Последний адресует мужу.
Миша не отвечает, только отрицательно машет головой. Если даже у меня нет слов, то у него и подавно. Я только боюсь, что он больше никогда не заговорит.
— Ничего не понимаю, — Маша сердито выдыхает и шагает в сторону спальни, тем самым убирая буфер в виде себя между нами с ее мужем.
Миша опирается на входную дверь спиной с тяжело проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть все, что сейчас видит. Стереть свою ошибку. Нашу.
«Это довольно просто» — хочется сказать мне. — «Просто два сотрясения подряд и готово».
Но ирония не помогает. Если бы не дурацкая травма тогда, на Санторини, этот глупый ушиб спустя полтора года, не привел бы к таким последствиям. Какое идиотское стечение обстоятельств. Как же болит голова.
Машка возвращается уже с распакованным из верхней одежды Марселем и удивленно смотрит на нас двоих, застывших в той же позе, в которой она нас оставила.
— Раздевайся давай, тебя ждет допрос с пристрастием. Особенно от нашего участкового, — устало говорит она. — Я заявление в полицию подала.
— Зачем? — выходит сипло из меня.
— Пропала моя сестра и мой ребенок! Зачем?! — ее голос снова срывается на истерические нотки, что ей совсем не свойственно.
Да, мы же для нее потерялись.
— Ты давно вернулась? — спрашиваю, снимая пуховик.
— В пятницу вечером.
Сразу, как мы уехали.
Если бы мы немного задержались… если бы она приехала немного раньше…
Непоправимой ошибки бы не произошло.
— Останешься? — спрашивает все так же приклеенного к двери Мишу. Скорее формально, он для нее тут лишний. Если бы она знала…
— Нет, — впервые подает голос он. Хрипло и тихо.
Комкает в руках стянутую с головы шапку, разворачивается и рывком открывает дверь. Секунду спустя она хлопает, отрезая нас с ним навсегда. Не было прощального взгляда или слова, не было никаких объяснений. Только болезненный хлопок.
— Господи, что ты устроила? — спрашивает сестра.
Я не знаю, как ей рассказать.
— У тебя синяк, — Машка подходит ближе и вглядывается в мое лицо, серьезно нахмурив брови. — Как это вообще вышло?
Я болезненно кривлюсь, стягивая кроссовки. Мой взгляд опускается на треклятую обувь — причину всех наших бед — да так на ней и зависает.
— Я поскользнулась и ударилась.
— Лицом? Обо что?
— Нет, на самом деле я просто каталась по льду и… господи, так глупо, — пальцы снова поднимаются к лицу и ощупывают шрам над бровью. Они немного дрожат, хотя пока мы на безопасной теме. Но это ненадолго. — На детской площадке была раскатана такая ледяная дорожка, знаешь, одна из тех, мимо которой нельзя пройти.
Мне было очень скучно наворачивать круги с коляской, и я решила прокатиться. Разок.
Но не учла, что подошва очень скользкая, а мне не десять лет и…
— И?
— Вмазалась в турник в конце пути.
— Только с тобой могло такое произойти, — разочарованно выдыхает сестра. — О чем только думала? Сама как ребенок, как я тебе Марса доверила? — на последних словах она разворачивается и удаляется в сторону кухни.
Ее голос полон обиды и еле сдерживаемого гнева. В чем я не могу ее винить. А ведь это она пока не знает всех фактов.
— Прости, — глухо говорю ей в спину.
