Я иду следом за ней, наблюдаю, как она сажает Марселя в детский стульчик и раскидывает перед ним игрушки. Марс с радостью берет маленький резиновый молоточек и со всей дури дубасит им столешницу, заполняя кухню противными звуками пищалки внутри этого орудия пыток. И если я морщусь от новой накатывающей волны головной боли, то на лице Машки появляется первая за сегодня улыбка.
В очередной раз кляну себя за то, что не поняла, не разобралась, не доверилась чутью. Очевидно, совершенно очевидно, что это не мой ребенок. Настоящая мать вот она — передо мной. Та, что готова терпеть любой шум, та, что точно знает, что ее ребенку сейчас нужно. Та, в чьем взгляде эта безграничная безусловная любовь.
Я никогда не могла бы стать ей.
— Где вы были все это время? — кидает из-за плеча сестра.
Вопрос, повергающий меня в лихорадку. Губы буквально склеиваются, не желая выдавать ответ. Но я должна.
— В лесу, — выходит жалко и очень сипло.
— С чего это? — непонимающе спрашивает Машка.
Я тяну время, отмалчиваясь. Подхожу к чайнику и трясущейся рукой наливаю себе воды в стоящую рядом чашку. Но поскольку я почти умираю в нервных конвульсиях, вода идет не в то горло, и я давлюсь ей до слез.
— Господи, — вздыхает сестра, тут же оказываясь рядом. Хлопает меня по спине и от ее теплой руки мне тут же становится еще хуже.
— Он думал, что я это ты, — выдаю, не в силах больше тянуть резину. Пластырь содрала и вроде уже не так больно. Да?
Поворачиваюсь к сестре и ловлю довольно комичное выражение на ее лице.
Настолько, что не могу удержать глупый смешок. Скорее вымученный, чем радостный.
— Не понимаю… — растерянно говорит она.
— Я ударилась головой, а повторное сотрясение привело к весьма забавным последствиям, — отхожу от нее на шаг и отворачиваюсь. — И вот… я очнулась в больнице, а все вокруг: ваш муж пришел, ваш муж пришел, — всплескиваю руками. — И ребенка в лицо тычут… — приукрашиваю, разойдясь не на шутку. — Я им говорю: какой муж, какой ребенок? А мне врач — красавчик, кстати — полтора года прошло…
Понимаешь?
Жалобно смотрю на сестру.
— Ни слова, — потрясенно признается она.
— Я потеряла память. Полтора года просто под ноль, — грудой не держащих меня перпендикулярно земле костей валюсь на стул.
— Ты издеваешься? — хмурится Машка.
— Если бы, — сжимаю ладонями голову и опускаю ее вниз, как учат делать при падении самолета. Столько раз читала дурацкий буклет в сидениях передо мной и искренне верила, что никогда не понадобиться. И вот. Я падаю и падаю, и мне до жути страшно.
Машка молчит. Отворачивается к кухонной поверхности и начинает наводить там и без того идеальный порядок. Протирает столешницу, на которую я плеснула водой, промахиваясь мимо стакана, одноразовыми салфетками; переставляет чайник ручкой к холодильнику, носиком в сторону окна; отодвигает чашку к стене. Невротичка в полной красе.
Хотя не мне ее судить. Она успокаивается упорядоченными действиями, я — под хорошим мужиком. У всех свои недостатки.
— И вот, я очнулась в больнице, — продолжаю, поглядывая то на напряженную спину сестры, то на Марселя, переключившегося на песочные часы в руках. — И поскольку я была с ребенком, все вокруг решили, что я его мать. А в телефоне был номер твоего мужа, который записан просто муж… А потом он приехал и тоже решил, что я — не я, — на последнем предложении я давлюсь воздухом и снова опускаю голову к коленям, обхватывая ее руками. — Ты что, никогда не говорила ему, что мы близнецы?! — резко меняю настрой с жалостливого на обвиняющий.
Серьезно, если бы не ее глупые прятки нас друг от друга, ничего этого априори не могло произойти!
— Он никогда не интересовался, — легкомысленно ведет плечом, все еще натирая столешницу.
— Маша! Он. Перепутал. Меня. С тобой, — цежу сквозь зубы. — Он не просто обо мне не знал. Он и тебя не знает! Что у вас за семья?
Разгоняюсь до злости на ни в чем не повинную сестру. Она меня даже не обвиняет пока, а я уже заранее защищаюсь.
— Я говорила тебе, — раздраженно поворачивается ко мне с тряпкой в руке. — Это никогда и не было нормальной семьей. Скорее сделка ради ребенка.
— Он так не думает!
Перед глазами вспыхивает кадр за кадром: его крепкие руки обвивают мою талию, когда я сверху, его пальцы у меня в волосах, а глаза такие туманные от страсти, что…
Господи. Спина покрывается холодным потом от скручивающегося в желудке ужаса. И желания. Он думал, я — это она.
— Я не понимаю, ты меня сейчас обвиняешь в чем-то? — тряпка со злостью летит в раковину.
— Нет, — шумно выпускаю воздух из легких. — Нет. Просто пытаюсь объяснить, что произошло, — еще один тяжелый вдох-выдох. — Все так по-дурацки сложилось…
Марсель, мои фотографии, чемодан, тебя нигде не было… я ездила на квартиру, кстати, передала Славику от тебя хук справа, — почти улыбаюсь, хотя едва дрогнувший уголок губ вряд ли сойдет за улыбку. — И в конце концов поверила.
— Что ты — это я?
— Да.
— И тебя не смутило, что он зовет тебя Машей?
— Он звал… — я сглатываю. — Марусей.
— Марусей, точно, — она закрывает глаза ладонью.
— Ты же знаешь, как люди обожают коверкать наши имена, я решила он из этих.
